Текущее время: 25 июн 2018, 12:35

Часовой пояс: UTC + 3 часа


Добро пожаловать! Регистрация! Правила Форума!


Начать новую тему Ответить на тему  [ 1 сообщение ] 
 Люби меня как я тебя. Часть вторая. 
Автор Сообщение
Бывалый
Бывалый
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 21 апр 2018, 15:24
Сообщений: 63
Пол: Мужской
Очков репутации: 1

Добавить очки репутацииУменьшить очки репутации
Сообщение Люби меня как я тебя. Часть вторая.
Сергей Греков

Люби меня как я тебя. Часть 2

(Сноски в конце произведения)
------------------------------------------



Источник нашей мудрости – наш опыт.

Источник нашего опыта – наша глупость.

Саша Гитри



------------------------------------------

Глава 1.

Поезд подъезжал к Москве. Мимо медленно тянулись унылые и уже опечаленные осенью пейзажи. Возникали заброшенные долгостройки и тупо таращились пустыми окнами. Экскаватор с опавшим ковшом на склоне огромной кучи песка застыл апофеозом бессилия. Застиранная ветхая простынка неба пыталась казаться грандиозным фоном, но походила скорее на задник в драмкружке. Чем ближе была Первопрестольная, тем больше становилось красивых домов, сумасшедших эстакад и сверкающих торговых центров. Из подвалов памяти всплывало и уже маячило в пыльном окошке разума понятие «мегаполис», несколько подзабытое в Симеизе.

Друзья мои притихли. Казалось, всем уже так хотелось в Москву, а как только она приблизилась, стало грустно. Праздник закончился. Теперь до следующего лета возможны лишь зимние дистиллированные вылазки в какую-нибудь Турцию или Египет. Только ведь это совсем не то…

Москва златоглавая неумолимо наползала на поезд смогом, мелким кислотным дождиком и общей промозглостью.

Все. Приплыли. Курский вокзал.

Вспомнилась известная песня: «Конфетки-бараночки, словно лебеди, саночки…». Гимназистки румяные, грациозно сбивавшие что-то там с каблучка, однако не попадались. Зато на перроне нас поджидал неприятный «аромат пирогов», чреватых изжогой. Внешний вид продавцов вполне соответствовал волшебному качеству их товара.

Я окончательно покинул самостийную Украину, с ее этнографическим салом, националистической горилкой, майданеками незалежности и загадочными племенами древних укров.

Говорят, Анна Австрийская представляла себе ад в виде постели с грубыми полотняными простынями. То есть вместо батистовых или там шелковых. Лично я мыслю его в виде Курского вокзала.

Мы готовились к выходу, а какой-то неопохмеленный заспанец пытался убедить проводника, что ему надо сделать «это». Проводник равнодушно отнекивался, по традиции ссылаясь на инструкции, а загодя сделавшие «это» умиротворенно переглядывались, ожидая полной остановки.

Фима повела белым рукавом (ударяться оземь благоразумно поостереглась), и окончательно превратилась в преуспевающего бизнесмена, в данный момент деловито пересчитывающего багаж, размножившийся в пути простым делением. Иные сумки были так набиты, что походили на гранитные памятники самим себе, опровергая заблуждение типа «нельзя запихать незапихуемое».



Настоящего мужика из Фимы не получилось. Таинственное существо неопределенного пола, с трехдневной щетиной, с рыжими кудрями, забранными в хвостик, вызывало жгучий интерес окружающих. Когда оно закупало фрукты на станциях, сексуально дремучие бабульки даже не пытались торговаться, а потом еще долго крестились и шептали: «Ой, бородатая женщина…». Фрукты существо закупало в индустриальных количествах. Я знал, что его матушка всегда требовала привезти с юга дешевого сырья для своих многочисленных вкуснейших варений, которые вечно худеющий Фима не ел принципиально.

Почему преуспевающий бизнесмен поехал симеизиться, а не канариться или багамиться? Да наш Фима, не знающий никаких языков, просто сдохнет со скуки в чуждой среде без любимых подруг, искрометного хабальства и привычно отсутствующего сервиса. Там ему отдых станет наказанием. Фима — животное стадное.

– А Фима где?

– На Ибице.

– Когда вернется?

– Вот наибицца и вернется!


Это мы так шутим – банальный трах без обязательств Фиму не интересует. Нужны высокие отношения с чувствами, слезами, щемящей нежностью и непременным продолжением хотя бы в виде писем и телеграмм. И желательно, чтобы продолжение не включало различные ЗППП(1). А то всяко бывает.

Как-то зимой Фима выбрался в Турцию. Накупил нарядов. Стал объектом вялого внимания очень пожилого немца, который так и не понял толком – мужчина перед ним или женщина. Ему было все равно. Больше на «красавицу» внимания никто не обратил.
Вид статуи Артемиды Эфесской, увешанной сиськами по самые пятки(2), привел Фиму в ужас и окончательно примирил с нетрадиционной ориентацией. Заодно эта фантасмагория прояснила загадку: почему Герострат сжег знаменитый храм. Тоже, видать, был тот еще… феминофоб и мизогинист в придачу.

Но тащиться в такую даль только ради небывалого количества каменных сисек и ничтожного Герострата…

В моей сумке уже ничего не топорщилось. Одиночество, расплескавшись тающими воспоминаниями, залегло на дне протекшим крымским домашним вином, а надежда обрела привычное место в душе. Больше каких-либо особых вещей у меня не было, я варений не варю. Не самому же их жрать долгими зимними вечерами. А бдительно следящие за своим (и особенно за чужим!) весом товарищи в гостях от сладкого обычно отказываются. Чтобы потом злоупотреблять этим самым на ночь, в тишине и в тайне.






Глава 2.

«Эх, придется помогать Фиме с его бебехами», – безропотно подумал я, готовясь к встрече с его матушкой, достойной Розой Михайловной. Женщина она была не только достойная, но и своеобразная.

Во-первых, что называется, «не-преклонного возраста». То есть «ягодка» и все тут!

Во-вторых, будучи идеалисткой в вопросах искусства и большой политики, она превращалась в магазине (трамвае, парикмахерской, поликлинике) в вульгарную материалистку. Вы бы слышали ее возмущение касательно стоимости продукта, все равно какого!

Наконец, поезд остановился. Народ потянулся к выходу, с облегчением благодаря проводника неизвестно за что. У меня есть один приятель-проводник. Он по пьяни такое рассказывает о своем нелегком и благородном труде! Если бы пассажиры нашего вагона его послушали, если бы только они узнали, каким образом грязное белье начинает считаться чистым, а чай – крепким… Границы их благодарности напоминали бы колючую проволоку!

Кое-как добравшись до стоянок такси и входа в метро, мы стали прощаться. Друзья были подчеркнуто сдержанны: никаких кривляний и словечек на «ла». Решили вскорости устроить «слет юных симеизников», созвать подруг и рассказать им о незабываемых днях отдыха. Пусть подруги послушают, как надо отдыхать. Хотя подобные россказни обычно более всего напоминают охотничьи байки. Помните, на знаменитой картине Перова пьяненький охотник, разводя руками, обозначает нечто звероподобное? Ну, точь-в-точь подруга, вспоминающая своего курортного «обоже».

Мы с Фимой, пыхтя и покрякивая, спустились в метро. Ловить машину на вокзале мой друг отказался: первый же бомбила заломил несусветную цену.

Боже мой, какими благообразными, хорошо одетыми, опрятными казались москвичи по сравнению с контингентом станций по пути следования! Вообще, побывав в разных странах, я пришел к выводу, что население Москвы — одно из самых привлекательных в мире! Вавилонское смешение народов может дать и положительный результат! Не случайно строго блюдущий приличия Сосулька порой шепчет мне на московских улицах: «Опусти глаза, бесстыдница!». Нет, если честно, красивее народ я видел разве что в Италии, где чуть было не свернул шею, провожая взглядом местные антропологические достопримечательности. Впрочем, все это – вкусовщина. Кто-то млеет от скандинавских белоглазых бестий, кого-то заводят «шоколадки» и «жженый сахар», а кто-то капитально подсел на «восточные сласти»...

Выйдя из метро я потребовал, чтобы дальше мы все-таки ехали на машине. Понятие «поймать такси» прочно выпало из обихода уже много лет назад. То есть сами таксисты еще попадаются на улицах, но дерут, поганцы, втридорога. По-моему, этих «кучеров» до сих пор делают из крыс. Так ведь еще и не едут, куда скажешь. Без всяких объяснений. Очень хочется подчас предложить: «Ну так поехали, куда ВАМ надо!»

Проще ловить смиренных частников.

Частника мы остановили быстро, но, осознав масштабы нашего багажа, он быстренько растерял все свое смирение и стал вести себя совсем как зажравшийся таксист. Уломали, поехали, прибыли.

Роза Михайловна стояла в дверях, как таможенник, озабоченный ввозом в страну сокровищ, способных подорвать национальную экономику. Вот уж кто никак не походил на «тетку»! «Гражданка», «женщина» – никому и в голову не пришло бы так фамильярно обратиться к ней в трамвае. Только «дама», на самый крайний случай – «сударыня». Уже с утра она была при полном параде: трагический макияж типа «здравствуй, грусть», жемчужное ожерелье и масса перстней на тщательно наманикюренных пальчиках. И мы еще удивляемся Фиминой тяге к цацкам!

Дуализм ее натуры немедленно дал о себе знать – щедро закармливая меня фаршированной щукой, она подробно выспрашивала, почем были фрукты, и сурово поджимала губы, если цены расходились с ее представлениями о социальной справедливости. А они расходились, как иудаизм и многобожие!

В свое время некий мстительный человек, брошенный юным худеньким Фимой, позвонил Розе Михайловне и в «грубой извращенной форме» сообщил ей о сыновней ориентации. Конечно, потом были и скандалы, и слезы, и мучительные высчитывания, где ж она «упустила сына». Но любящее сердце матери победило. Мать приняла Фиму таким, каким уж тот уродился(3), и даже стала своего рода ОТК, когда кто-то, «дыша духами и туманами», появлялся на горизонте его биографии. Некоторые не выдерживали проживания с придирчивой мамой, некоторых Роза сама выживала. При этом ее сердце редко ошибалось. Сердце матери…

Кокер-спаниель Дуся повизгивал и ластился, требовал внимания. И почему-то напомнил мне Ваню…

Наскоро перекусив, я откланялся, предоставив Фиме возможность наконец-то поесть всласть, без всяческих ехидных замечаний.

Предстояло добираться домой: отдохнуть, навести марафет, подготовиться к суровым будням.



Глава 3.

Дома я обнаружил своего друга Владика, которому оставлял ключи ради священного для каждого москвича обряда поливания комнатных растений. Хотя они у меня тех видов, что совершенно спокойно без всякого полива могут дожить до Второго пришествия. Просто Владьке, живущему в коммуналке с бывшей женой и соседкой, периодически надо побыть одному. «Живущему с» надо понимать буквально, то есть "делающему проживание".

Сразу на память приходит один случай. Как-то раз в нашей компании оказался заезжий немец, жадный до этнографических подробностей. Но ни бельмеса не понимавший по-русски. Он очень оживился при слове «мандавошки» и долго хлопал глазами, ожидая перевода. Некто, пожелавший остаться неизвестным, таки перевел:


«Мандавошка ist eine kleine комарик in der манда leben machen!»


«…Делающий в манде проживание» — хм! Приблизительно такое же проживание Владик делает со спутницами, навязанными ему жизнью. Очень приличными женщинами, надо сказать. Бывшая жена жалеет его и периодически подкармливает. Соседка, дама более чем почтенного возраста, его образом жизни и ориентацией не интересуется, поскольку ей своих заморочек хватает: последний муж моложе на ледниковый период.

Что ж, Владик — человек довольно неординарный. Пытаясь казаться настоящим мужчиной в глазах обожаемых натуралов, он не придумал ничего умнее, как жениться несколько раз и даже завести детей. Мужественности это ему не прибавило, а вот проблем — прибавило точно!

Подобные попытки порвать себя на фашистские знаки напоминают седого, который красится в «радикально-черный цвет». Выглядит он обычно как «дикая барыня», но упорно считает себя на рупь дороже и на час моложе.


Бисексуал – это не тот, кто одинаково любит и мужчин, и женщин. Не-ет! Бисексуал одинаково НЕ любит ни тех, ни других.


Перед моим отъездом на юг у Владика истек гарантийный срок очередного гражданского брака, несколько необычного. Просто у моего честного друга перед первой, так сказать, брачной ночью состоялся с супругой довольно анекдотический разговор:

– Дорогая, у тебя до меня мужчины были?

– Н-нет – сгорая от стыда, призналась благоверная, слегка засидевшаяся в девках.

– А у меня были.

Американские проповедники, заменяющие этому сказочному обществу советских сатириков, призывают прихожан увидеть в жене нечто большее, чем совокупность грудей и прочих органов тела. Владик попытался это увидеть, и тут совокупность превратилась во что-то напрочь несовокупляемое. Точнее, он видел все – духовность, преданность, все, кроме пресловутых «органов». Они довольно быстро перестали интересовать. Разумеется, возник тягостный конфликт, усугубленный ейной мамашей, центровой бездельницей-москвичкой и коммунальной хулиганкой. Типа: «он черт-те кто и попивает, а ты – в соку!»

Короче, Владику нуждна была тихая гавань, она же пристань, она же «Довгань»(4). Последняя особенно. Возле бутылки «Довгани» я и нашел его. Видюшник из последних сил пытался насладиться порнухой невозможно мерзкого качества.


Ах, добродетели падение не ново – новее наблюдать, как низко пал порок!(5) (читай: мужчин с трудом можно было отличить от женщин).



Узор из переполненных пепельниц на журнальном столике напоминал олимпийскую символику, в комнате царил плотный запах перегара и прокисших бычков, а зашторенный сумрак придавал всему этому непотребству вид старинной гравюры.

Мой погрязший в супружеложстве друг валялся и храпел так, как «сорок тысяч братьев храпеть не могут». Допитая «Довгань» опалово поблескивала в полумраке. Скомканная простыня ясно давала понять, что он опять вытирал ею это самое. Ну, не скотина? Хорошо, до занавесок не добрался. Верно, побрезговал: занавески у меня те еще.

Чувствовалось, что в мое отсутствие Владик вышел на проектную мощность.

Вообще-то Владик работает на телевидении. Путь его туда был тернист и затейлив. Ведь мало быть просто блестяще эрудированным человеком и знать кинематограф как свои пять пальцев. Этому предшествовали создание эротического фильма «Ленин и печник», крайне глумливого, и сценария лесбо-римейка «Здравствуйте, я ваша дядя». После таких серьезных заявок не попасть на ТВ было бы странно.…

Из-под одеяла показалась стриженная под машинку голова моего медленно трезвеющего друга. В происхождении Владика евреи и корейцы слились в ликующем экстазе, его даже прозвали Лисынманом6.

В ранней молодости он был похож на прелестного, слегка восточного мальчика-олененка, но годы взяли свое. И не отдали.

Голова замычала, разлепила глаза и буркнула:

– А-а... Это ты?

– Нет, блин, твоя маленькая лысая тень! – ответствовал я сурово. Постепенно сообразив, что ситуация явно не выигрышная, голова обратилась ко мне с пространной тирадой, из коей следовало, что Лукино Висконти – самый великий режиссер всех времен и народов. А величие его особо проявлялось в достоверности мелких деталей: героиня подходит к шкафу, достает белье, и саше должно быть непременно фиалковым, а нафталин – обязательно в шариках, как было принято в ту пору, ну и далее в том же духе. При этом Владька смущенно поглядывал на фото Висконти на стене и пытался выжать из пустой бутылки хоть каплю, но бутылка упорствовала.

Оставалось тихо порадоваться, что великий режиссер не додумался ставить «Клеопатру». Вперемежку с натуральными жемчугами и павлиньими перьями, змея там тоже была бы настоящая! Еще и всем бы мозги задурил, типа какую именно змею тогда использовали в Египте в этих целях. А следование исторической правде привело бы к приглашению на главную роль Барбары Стрейзанд (во имечко – смерть картавым!)7 Поскольку помимо чарующего голоса египетская царица, если верить ее профилю на античных монетах, обладала таким нескончаемым носом, словно была не дщерью венценосных фараонов, а делом рук старого шарманщика.

– Я опять альпиниста видел… – тихо сказал Владик, видя, что маневр с гениальным крохоборством Висконти оказался неубедительным. Дело в том, что независимо друг от друга мы по ночам наблюдаем некий призрак молодого человека в вязаной шапочке и клетчатой рубахе навыпуск, почему-то обозначенный нами как «альпинист». Он стоит в прихожей и медленно тает. Может, потому, что мой дом находится на бывшем кладбище? И хотя я всех уверяю, что не на, а рядом, но мне-то известно, что на. Старая карта Москвы на что? И поскольку я тоже мимо рта не пронесу, то этот самый «альпинист» представляется современной разновидностью зеленых чертей. Мистически настроенный Владик думает иначе. Когда ему мерещится «альпинист», он начинает готовиться к самому худшему.

Худшее и воспоследовало в виде безжалостного вытряхивания евро-корейца из полупьяных грез и похмельных видений. Цветы он так ни разу и не полил. Вот точно скотина!

Однако было бы сущим заблуждением думать, будто я отношусь к Владику плохо! Нет, я его нежно люблю, переживаю за него и все такое. А за один эпизод особенно ему благодарен.

Когда-то у меня на дому свил гнездо некий «философский семинар». То есть группа велеречивых и философски озабоченных субъектов. Тема была вполне сюрреалистическая: «гомосексуализм и мировая культура». Решено было — ни много, ни мало! — исследовать влияние нетрадиционной ориентации различных философов на их концепции. Ну, там Фуко, Бердяева, Леонтьева и прочих. Какого хрена я согласился предоставить для этих возвышенных целей свою квартиру, уже не помню. Наверное, разнообразия захотелось, будь оно неладно!

Боже, что они несли! Я уже на втором заседании на стену лез с белыми глазами и от количества заумных благоглупостей, и от отведенной мне роли буфетчицы8:

«А вы, милая, чай готовите? Вот и готовьте, а не тычьте свои три культурологические копейки в нашу серьезную беседу». Там не хватало только звуков бубна и шаманских завываний. Спас меня Владик, когда главное и самое надменное «фуко», похожее на «ползучего друга Маугли», договорилось до совсем уже философской укурки:



"Гомосексуализм представляется мне неким облаком, которое таинственно мерцает над нами…"



Выходец из Страны Свежих Утренних Евреев слушал, слушал этот опосредованный бред, да возьми и спроси:

– Мерцающее, говорите? А мне вот гомосексуализм представляется жопой, которую хочется трахнуть.

«Фуко» побледнело, молча собралось и вышело вон. А «философский семинар» приказал долго жить.

Со святыми упокой.

Я дал Лисынману полчаса на сборы и принялся прибираться. Но сердце – не камень. Когда мой несчастный друг вылез из ванной, я на скорую руку опохмелил его крымским вином, и порозовевшее светило голубого экрана отправилось в свою коммуналку. Он ковылял к лифту, я смотрел ему вслед и просто сердце кровью обливалось. От длинной тощей фигуры веяло арктическим одиночеством.

Мы желаем жить свободно и весело, не обременяя себя разными докучными обязательствами, и рано или поздно оказываемся никому не нужны…



Глава 4.

Автоответчик мигал от страстного желания поделиться бесценной информацией. Мне подарили «Сименс», записать на который свой голос все как-то руки не доходили. Поэтому вместо меня отвечала безликая бундес-фрау, задушевно воркующая сержантским голосом про «diese telefonisch», который чего-то там «niemand». Так что самым частым сообщением бывало: «Кузя, твою мать! Я думал, война началась!!!»



Прослушав ничего не стоящие предложения всяких праздных и мутных личностей (большая часть звонивших лишь страстно молчала), я продолжил разгребать жуткий бардак, который сам же, впрочем, и оставил, уезжая. И все думал об Иване: как он там, что у него с друганами, не обижают ли его…

Светлый образ парнишки уводил в сладостные воспоминания и позволял не замечать беспорядка, который медленно превращался в свою противоположность. Мучительно хотелось Ванечку видеть и все такое.

А наши прощальные объятия! «М-м-м… все, больше не могу», – я оставил пылесос, кинулся на диван и попытался разрядиться. Удалось, несмотря на усталость. Вот уж воистину «легкая рука»!

Закончив уборку квартиры и ликвидацию последствий разрядки, я залег в вожделенную ванну, полную душистой пены. Разумеется, забыв взять с собой телефон. За что и был наказан, поскольку он через пять минут начал разрываться. Обычно я, лежа в ванне, не реагирую на эту истерику. Типа, надо будет — перезвонят. Но сейчас я так стосковался по прелестям цивилизации, что пулей вылетел на трель, весь в клочьях белой пены.



Звонил Ваня! В ипостаси «истоскоВаня». Господи, как же я млел, слушая его сбивчивую речь! По-моему, он пользовался телефоном второй раз в жизни. А с кем ему было говорить там, в Симеизе, где до любого собеседника рукой подать? Постепенно дошло, что он хочет приехать и копит деньги на приезд.

Это было очень отрадно слышать – не на билет в один конец, чтоб только рухнуть на меня и затаиться, а на приезд, то есть на достойное и независимое пребывание в Москве. Во всяком случае, я это понял именно так.
Мой вопрос о друганах вызвал секундное замешательство. Было даже слышно, как на том конце провода Ваня в сотый раз мучительно покраснел. Но, собравшись, бедный мальчик пробормотал, что их больше интересует, кому он оставит ключи. Таким голосом в криминальных хрониках обычно говорят «попутно совершил ряд изнасилований». Друганы же оказались просто козлиными рожами… Понятное дело, материальные интересы в который раз возобладали над моральными!9

Я слушал голос и думал…



Воспоминанье прихотливо.
Как сновидение – оно
Как будто вещей правдой живо,
Но так же дико и темно,
И так же, вероятно, лживо…10



А Ванечка душой уже весь был в Москве. Чувствовалось, что каждый лишний день в Симеизе для него пытка. «Ты меня не забыл?» – этот жалобный вопрос пронизывал его прочие вопросы: дежурные — про ребят, боязливые – на сколько можно приехать, и, если надолго, то как я отреагирую. Сердце у меня уже готово было выскочить из груди, и я в очередной раз не совладал с собой — наговорил кучу теплых слов и позвал едва ли не навсегда…



«Они жили долго и счастливо, и умерли в один день, как супруги Чаушеску…»



На том конце провода истоскоВаня немедленно превратился в обуреВаню и засопел в трубку. Было понятно, соску-у-чился мой зайчик…

Тут я почувствовал, что замерз окончательно, нежно попрощался, на все согласился и полез обратно в ванну. Где безжалостно смыл почти всю черноту крымского загара, доведя его до уровня стафилококковой золотистости. Беготня по скалам дала свой чудный результат: я здорово постройнел и был, как говорится, «хоть куда». Хм...



Теперь следовало подумать о хлебе насущном, то есть вспомнить о своих обязанностях и позвонить клиентке, обозначив свое прибытие. Дел оставалось на этом объекте немного, почему я, собственно, и смог отпроситься в маленький отпуск.

Сразу хочу сказать, что популярное слово «заказчик» считаю совершенно неподходящим в бытовом обиходе, поскольку вызывает нездоровые ассоциации с работой киллера. Мне как-то в Мосэнерго, на вопрос «можно ли у вас заказать электрика?», ответили с ехидством, что «электрик у них на вес золота, а я-де хочу его заказать!» Предпочитаю пользоваться словом «клиент», тоже, впрочем, довольно сомнительным.



Публичный дом: Аллё, котельная? Топите потише, в пятом номере клиент соскальзывает!



Клиентка, промышлявшая в шоу-бизнесе, была типичная бизнес-вумэн. В принципе, мне этот тип женщин всегда нравился. Ну, как тип заказчика. Уверенные в себе, они не отягощаются проблемой моей ориентации и прекрасно знают, что без мужика не останутся. Душечки-пампушечки и рукодельницы опаснее, они способны серьезно обидеться на отсутствие к ним сексуального интереса. Вумэн более напоминала модель на пенсии: несколько помятое лицо как-то сразу было посажено на длиннющие ноги, треугольник улыбки почти повторял гипотетический треугольник трусиков. Или того хуже – представьте себе куклу Барби с сюрпризом (внутри сидит маленький кашалот).

И уж совсем душераздирающий образ: Мальвина, девочка с голубыми волосами. На ногах.

Она сразу нагрузила меня всякими проблемами и пообещала на днях окончательно расплатиться. Что сладостно размягчило мою железобетонную печень! Эх, живем! Я уже был готов простить ей вызывающе-синие контактные линзы, и и пупсово-целлулоидное выражение лица.

Далее последовал звонок Сосульки, моего близкого соседа по московскому житью-бытью. Скучающим голосом он сообщил, что «слет юных симеизников» назначен на завтрашний вечер, у него. За деланной скукой слышалось предвкушение фейерверков, шутих и петард – Сосулька был неисправимым любителем светских приемов. Та-ак, вот уж повеселимся на этой «ярмарке тщеславия»! А то для организма чрезвычайно вредно резко заканчивать отдых. Надо потихо-оньку переводить стрелки на суровые будни.

Пока же на очереди была проверка электронной почты. О, великий Интернет, превративший счастливое человечество в толпу сексуально озабоченных и орфографически несуразных индивидов!



Глава 5.

Нет, Интернет заслуживает отдельного слова! Я имею в виду сайты знакомств и анкеты жаждущих личного счастья, моря секса и разнообразных материальных благ.

Ну, например, чего стоит заявление: «Не люблю ложь и предательство». Да кто ж их любит?! Напиши еще «люблю дышать»! Притом, что практика показывает: тот, кто демонстрирует активную неприязнь ко лжи и предательству, обычно первый и наврет несусветно, и предаст с неприличной скоростью.

Так и жажда встретить «состоятельного и не жадного» указывает, что жаждущий сам – удавит за копейку. А «состоялся» лишь в извлечении денег из чужих кошельков с помощью собственной жопы.

А эти игры с возрастом и весом, когда худощавый паренек при встрече чудесным образом превращается в оплывшую немолодую личность, и его «зеленые глаза» более напоминают не аквамарины и хризопразы, а жабу …

Так и хочется сказать:



«В виде текста вы были куда убедительней!»



Хотя счастья жаждут все, мало кто его совсем уж недостоин, и грех за это сильно осуждать.

Впрочем, в виде текста тоже можно выглядеть довольно замысловато. О, какие невероятные пассажи встречаются в анкетах! Вот некоторые из них (лексика и орфография — на совести писавших):



Обо мне:



работаю. Кино люблю, гулять. Короче очень разный и непредсказуемый



люблю фрукты



Нравится: активная роль, у партнера: талия, смуглая кожа, минимум волос на теле (в идеале из волос – только прическа на голове и длинные волосы), желание отдаваться



ебу мощно и долго



стройный пассив. Фото при встрече.



Нравится:



– просто хорошие люди с размером примерно 18-21 взвешенные веселые простые



– кино люблю всякое, желательно с умом, ну Гарри Поттер, например



– это интимно



– ****ься с мечтой. Вдумчиво, медленно и до посинения



– деньги



Ищу:



– принца не жду, но и грядки полоть не буду. В партнере стремлюсь видеть брата, не люблю когда обижают детей, стариков, трупы



– друга и любовника в одном числе…



– миллион долларов и друзей, конечно



– наличие мозгов и большой член – одно без другого не интересует



– Магната, Рокфелера, Алегарха: с широкой душой и любовью ко всему прекрасному!





Я не люблю:



– бритые до жопы лобки



– людей, гребущих под себя, особенно во взаимоотношениях



– бедных некрасивых людей



– лож глупасть



Ищу: единственного, преданного и верного



Цель знакомства: групповой секс



Ну, и так далее.
Зато попадаются и замечательности:

Я не люблю – Нет, я люблю!



Как вы хотели бы умереть? – А кто сказал, что я хочу умереть?



Роль в сексе – Эпизодическая



Поиск судьбы по Интернету мало кому помог обрести вожделенное счастье. И дело даже не в том, что одни неразобрыши копаются в анкетах других таких же. А в том, что сам поиск становится чаще всего самоцелью и результат уже не столь важен. Вернее, результат постоянно не дотягивает до идеала. Все кажется, что там, за углом, все краше и моложе, а следующий перец будет длиннее и толще.

И вот сидишь, перебираешь анкеты потенциальных половин. Та-а-а-к, эта – дура, эта – старуха, а эта – и вовсе уродка! А вот – очень даже ничего, годится! Но годный находится в упоении от самого себя и отвечать не желает, или отвечает грубо и визгливо, поскольку ты для него и дура и старуха, и уродка «в одном числе»…



Тик – так ходики,

Утекают годики…



На сайтах знакомств сакраментальная строчка «хотя бы раз в день» сначала меняется на «раз в неделю», а потом и вовсе выпадает из перечня достоинств и чаяний. Как, рано или поздно, выпадают фотографии, а там и сам «жених».

И не стоит удивляться, что вот человек был, любил, дружил и как-то незаметно исчез…

Нет, он не умер, но уже ни с кем общаться ему не хочется. Устал ждать, надеяться, понапрасну вспыхивать. Хрусталь мечты весь ушел в осколки, и в обшарпанном серванте тупо торчат лишь дешевые фаянсовые кружки с дурацкими яркими картинками, приобретенные по случаю на распродаже.

Да и как-то совестно предлагать общение, когда сам себе противен, «и зеркало, что над кроватью, уже не в силах отражать…».

Видели мумию египетской женщины в Музее изящных искусств? Это – душа разочарования.

Пушкин, как всегда, прав на все сто в своем удивительно грустном переводе кого-то античного:



Вот зеркало мое – прими его, Киприда,

Богиня красоты прекрасна будет ввек,

Седого времени ей не страшна обида,

Она - не смертный человек…



Но я, покорствуя судьбине,

Не в силах зреть себя в прозрачности стекла,

Ни той, которою была,

Ни той, которой ныне.



Впрочем, это, наверное, что-то общечеловеческое, так и знаменитые развратники прошлого уходили в монастыри, удалялись от мира, начинали подвижничать и питаться акридами. Недавно узнал, что акриды – это саранча и прочие кузнечики. Так им, развратникам, и надо!

Но самое грустное, когда – и довольно часто! – натыкаешься на ответы уже отнюдь не мальчиков: «Есть гомосексуальный опыт? – Да, только секс». Это типа любить не довелось. Да еще если и ник волшебный: что-то вроде «passiv48». Что прикажете с такими делать? Мала, знаете ли, надежда, что он именно на тебе сломается и полюбит. Да и пронеси, господи!

Впрочем, это я уже явно со зла – ведь прекрасно знаю, что делать, если они, конечно, симпОтичные! Тащить их в койку, а потом на скорую руку кормить акридами, готовить к будущему нравственному подвигу.

Писем пришло достаточно, однако ни один претендент на руку, сердце и прочее не произвел должного впечатления, а одно истерическое письмо было даже обидным: «Я же специально просил не писать тем, кому за…», далее следовал возраст, который у меня уже остался позади, где-то между последней игрой в «казаки-разбойники» и первым поцелуем.

Виртуально-умозрительные отношения меня не прикалывают, а при встрече уже на пятой минуте станет ясно, что не 20 лет. И дело даже не в том, как ты выглядишь, а просто внутри-то часики тикают, и в каждом слове истинные годы будут сквозить. Игры с возрастом смешны, накладны и неприличны, ну, разве что когда «секс на один-два раза». Но так мне и надо – не буду в следующий раз делать нескромные предложения тем, кто жаждет кормить бой-френда грудью. Завершив ритуальный набег на Интернет, я отключился и задумался.

Тут опять раздался телефонный звонок. Страстно захотелось пообщаться не с равнодушными буквами и цифрами, а хотя бы с голосом и тембром, но я решил дождаться превентивного удара автоответчика. После паузы, в течение которой бундес-фрау где-то там, в недрах, пугала позвонившего «нимандом», из телефона «раздалось томительное молчание». Я снял трубку и что-то нордически рявкнул. Молчание прервалось неуверенным юношеским голосом:

– Здравствуйте, извините, а можно…

– Да говорите же! – я вдруг понял, что голос смутно знаком.

– А можно… Кузя, это ты? – там совсем растерялись.

– Ну я, а кто это? Простите, не узнаю…

– Это Сергей, ну, из Крыма, помнишь, на пляже, ночью?



Уф! Это же Сережа, любитель Бродского, Мандельштама и прочей поэтической возвышенности. И, по совместительству, мой «кумир на час». Он же запомнил меня, в основном, по кличке «Кузя»! И по нашему ночному купанию в светящейся воде. Надо же, я так был увлечен, что дал ему свой домашний номер! Обычно дело ограничивается мобильником.

Какими далекими и несущественными показались былые восторги по его поводу. А ведь прошло всего дней десять. Ванечка вытеснил всех.



«Не верь, не верь, поэту, дева…»



– Сержик, привет! – банальные слова «лились, как будто их рождала не память рабская, но сердце…».

Куртуазно-легкомысленная привычка, именуемая в народе бытовым ****ством, взяла верх. К тому же быстро припомнились Сережины неоспоримые красота, сексуальность и начитанность. И, главное, Ванечка далеко, а Сережечка близко. Но смаковать собственное нравственное разложение было недосуг.

– Ты в Москве? Давно приехал? Все нормально? – посыпались мои вопросы. Да пару дней уже, вот, звоню, как обещал…

– Звонишь, потому, что обещал, или хочешь и вправду увидеться?

– Знаешь, хочу... Очень! Я тут много думал, наверное, надо сразу правду сказать – я уехал не столько потому, что к родителям, а просто испугался, у меня такого никогда не было… В смысле общения… С тобой интереснее, чем с моими друзьями, они такие правильные, все как положено…

– «Суха теория, мой друг, а древо жизни пышно зеленеет!» – блеснул я к месту цитатой..

– Вот-вот, с тобой можно не только из «Фауста», но и много чего еще…

– Слушай, как это здорово, что ты с полуслова все понимаешь! Не надо долго объяснять, разжевывать… Скажи, а что ты завтра делаешь? Пойдем со мной в гости!

– Н-не знаю… Это опять к «твоим»? Давай лучше завтра в городе встретимся, погуляем…



Эх, промискуитет – норма жизни! Промискуитет-а-тет, так сказать… Может быть, мне никто не поверит, но, положив трубку, я испытал облегчение. Завтра так завтра. Перед глазами стоял трогательный долговязый Ванька, прятал серые глазищи и застенчиво улыбался…

Однако трудно не прибрать к рукам то, что плохо лежит (особенно если стоит оно, как помнится, значительно лучше!) Встреча с заметно погрустневшим Сережей была назначена. Схожу сперва к Сосульке, повеселюсь, а после посмотрим. Настаивать на Сережином присутствии там я не стал. Ему будет «в лом» вновь очутиться среди хабалок, а мне – созерцать брачные танцы вокруг его совершенств.

В голове застряла давешняя цитата из «Фауста»… Интересная вещь: достигнув предела отчаяния – жизнь прошла впустую, истина скрыта, знаний нет, надо понимать, что счастья тоже – доктор Фауст просит у Мефистофеля что? Мудрость? Власть? На худой конец – богатство? Нет! Просьба неожиданно кокетлива: молодость. И с чего эта старая кошелка начинает, вернув себе изрядный уровень тестостерона? С ожесточенных поисков смысла бытия? Нет! Волочится за юбкой, из-за него ужас и убийство входят в дом недалекой простушки Маргариты…

И ведь веришь всему этому!

Умозрительные, невероятно правильные схемы не работают.


А древо жизни пышно зеленеет…



Глава 6

Завтра была суббота. Обычно по выходным я занят: работодатели чаще всего бывают свободными для всяких дел по своим квартирам именно тогда, когда твердые в вере иудеи и христиане должны отдыхать (мусульманская пятница тоже бы не помешала). Так что заказчики сами впадают в грех и тащат за собой меня. Но после отпуска я положил с прибором на работу в священные дни, и стал готовиться к встрече с друзьями.

Пришлось подумать о наряде – небось, не в Симеизе уже, надо соответствовать столичным представлениям о пристойном прикиде. Тем более, что, «будучи разбираясь» в архитектурно-мебельных стилях и цветовых гаммах, я так и не научился одеваться с отчетливым вкусом. Ну, например, сейчас все с ума сошли от ярких, сочных оттенков, обычно столь обожаемых старыми девами всех известных науке полов11. Черт знает, как их сочетать.

Вообще я заметил, что многих моих знакомых можно разделить на три группы по стилю одеяний.

Одни носят все черное, преимущественно кожаное и думают, что выглядят как стопроцентные натуралы. Это Сосулька. Наряд и потрясающе мужественный, и невозможно ложественный, но, к сожалению, в тщательную продуманность образа обычно вмешивается какая-нибудь «мелкая» деталь, вроде алых носочков или крошечной сумки-визитки, иначе еще именуемой «педовкой». Там обычно лежит смазка, презерватив и паспорт. Ну, походка и жестикуляция тоже могут быть… неидеальными.

Другие, словно пресловутые старые девы, каковыми в душе и являются, все норовят влезть во что-то истерически цветастое и выглядят как тропические цветы в ожидании опыления. Это Фима. Их выдает решительно все, к бабке не ходи, и продуманность деталей рассыпается в прах перед неспособностью думать вообще. О походке и жестикуляции лучше не вспоминать. Но, когда так жаждешь опыления…

Между ними суетятся латентные особы, одетые в серые костюмы и коричневые ботинки, до обморока боящиеся, что про них что-то подумают. Они, бедные, и не догадываются, что окружающие о них не думают вообще, а если и замечают, то характеризуют чаще всего следующим образом: «А, это тот плохо одетый пидор?»

На мои наряды наложили свой отпечаток убогие идеалы отрочества, когда пределом мечтаний были импортные джинсы. В те времена их было не достать в магазине, хватать приходилось то, что предлагала нещадно битая советской властью фарца, так что они еще и не всегда подходили по размеру. Первые мои «настоящие джинсы» были так велики, что, затянутые ремнем, образовывали на заднице нечто вроде плиссе-гофре, и я был похож на знаменитую «Шоколадницу» Лиотара.

Теперь вся эта фарца, если не свалила за бугор, блистательно представлена в Государственной Думе. Я уж не говорю о «дельцах теневой экономики». Почему-то все решили, что «расхитители социалистической собственности» расхищали только ее, родимую, а к собственности частной будут относиться с сакральным трепетом. Но им же, заразам, все равно, что и у кого красть!

Итак, я напялил на себя белую майку, терракотовую жилетку, черные слаксы и в образе древнегреческой краснофигурной вазы отправился на тусовку.



Перед антивандальной дверью любимой подруги я всегда испытывал чувство неизъяснимого трепета – так много замков и запоров было на ней (не на подруге, разумеется!) Судя по их количеству, за дверью находились закрома нашей Родины. Но все лучше, чем у Зинки, где за навороченной бронированной дверью скрывалась убогая «двушка» с бабкиной рухлядью и драными обоями. Там куда уместнее была бы дощатая калитка со щеколдой.



Новая Крошечка-Хаврошечка: спи, глазок, спи, другой, а про домофон-то и забыла…



На пороге возник загорелый и ослепительно привлекательный Сосулька. В синих шортах и белой майке. Попытка расстаться с черным цветом привела к школьной форме и припаданию к истокам.

Лицо его вытянулось:

– Чего это ты, кыса моя, так вырядилась?

– Ну, могу я хоть раз в году выглядеть прилично!

– Если ты будешь выглядеть прилично, то не сможешь вызывать к себе жалость, – мрачно заметил Сосулька и кинулся обратно к духовке, где в данный момент, судя по аромату, запекалось что-то божественное.



Зачем пришел, изыскано одетый?
Зачем пришел больное сердце рвать?



Гости постепенно собирались, жизнерадостно приветствуя друг друга возгласами типа «Сержина, куда ж ты пропала!» или «Кто пустил в дом эту прошмандовку?!». Слышались звуки приветственных поцелуев.


И поцеловал он ее в уста сахарные, и свалился в диабетической коме…


Кстати, когда я сворачиваю на корпоративную лексику, мой комп начинает с ненавистью все подчеркивать красным и проявлять гомофобную активность. Сука электронная!

Магнитофон то наяривал цыганские «нэ-нэ», то с таборно-блатных вершин шансона скатывался в ремонтантную Пугачеву. Из разных углов гостиной доносились обрывки светского щебета:


– Понимаешь, Гедда12, он же русский, из купцов Гедеоновых…

– Ага, а Шер, по-твоему, из армянских акушеров?



– Париж стоит мессы, как сказал Александр Македонский!



– Шульгин, этот милый, интеллигентный человек втыкал вилку в ногу Валерии?! Бред!!!

– Дура, он втыкал ногу Валерии в розетку, ты опять все перепутала!



– А вот американцы в этом случае…

– Да что ты хочешь от америкосов, они же боженьку гадом называют!



– Ой, а я в Питере впервые был, прекрасный город, на каждом углу – история! Ой, я не о себе, чего ржете, я о городе…



– А меня черти понесли в Минск. В декоративно-прикладную тиранию.

– И чего? Как там, под батькой?

– Да под батькой лучше, чем под тетькой, но этот город, где течет речка Сволочь…

– Свислочь!



– Онанизм, мастурбация! Ведь есть же старинное русское слово «рукоблудие»! В нем слышится колокольный звон…



– Этот английский, у слова сто значений, пойди, пойми, про что говорят!

– А у нас прямо лучше! «Девушка с косой» – то ли смерть пришла, то ли прическа…



– Не смотри так на еду! Путь к сердцу мужчины лежит через желудок, оно конечно. Только с другой стороны, балда…



– Нет, надо же: Монсеррат Кабалье будет петь с Басковым!

– Да что ты паришься, Паваротти уже вовсю записывается с Веркой Сердючкой…



– Не понимаю, как люди могут знакомиться в общественных туалетах, это же неприлично! Что о тебе подумают! Фи!

– Надо же: у самой через рот асфальт видать, а туда же, моралистка!!!



– Был вчера на «Тоске», нет, Москва – большая деревня, ты бы слышал это пение! Одно слово – тоска…

– Да что ты туда ходишь, Каллас все равно пела лучше! Например в записи от 57-года…



Та-а-к, и Греку тоже позвали! Вон он, плавно поводит ручонками в перстнях, пытаясь проиллюстрировать свой текст. Одет Грека был в оранжевую рубаху и зеленые джинсы. Ни дать ни взять – жаба с кувшинкой. Еще один жених Дюймовочки!

Нет, надо скорее прятаться, а то он вцепится в меня со своей опероманией, как Жириновский в Немцова. Начнет с ужасающей скрупулезностью перечислять концерты и записи, которых я знать не знаю. У него ведь две темы: Мария Каллас и собственное греческое происхождение. И с какого перепугу он решил, что эта нация лучше армян или болгар? Ведь нынешние греки практически никакого отношения к тем, античным, не имеют, этнически-- после византийского котла -- другой, в общем-то, народ. Но вот поди ж ты, занял место где-то между Персефоной и Пенелопой и токует, как тетерев – бери голыми руками.



…много в ней лесов, полей и грек…



Удивительное дело: жертвами истерического обожания геев пали почему-то Мария Каллас и Далида. Конечно, отдельные индивидуумы нет-нет, да и распишутся в любви, скажем, к Джоан Сазерленд или Софии Ротару, но это так, дешевый выпендрёж.

Впрочем, отрадно уже то, что Грека любит оперу, а не, скажем, растление малолетних или чужие кошельки. Хотя… уж лучше бы шарился по песочницам, чем истязать меня жизнеописаниями оперной дивы.

Тяжело это все-таки: дружить только потому, что дружат с тобой.


Стол ломился от яств, еще десяток лет назад просто немыслимых. Вернее, мыслимых, но где-то в заоблачных сферах, среди ангелов, райских кущ и номенклатурных работников. Чтобы «жить на уровне», многие тогда старались завести знакомства в торговле, доблестные представители которой частенько присутствовали на «салонных посиделках», лоснясь от собственной значимости и сосредоточенно вникая в оперно-балетные термины. Мясники и фарцовщики13 ценились выше кандидатов технических наук, порой даже выше врачей. Естественно, – считалось, что врачи дали клятву Гиппократа, и обязаны лечить всех подряд и бескорыстно. А мясники никаких клятв знать не знали, и кормить никого не обязаны, к ним нужен особый подход. Иногда они были вполне милыми людьми, но порой «особый подход» сопрягался с довольно противными унижениями алчущих земных благ.

Хуже всех приходилось учителям средних школ. Они настолько социально пали, что стыдились своей профессии.

Теперь же «любой парапеточный проститутка» может все, что душе угодно, спокойно, без унизительного блата, купить в ближайшей лавке. Есть, есть в капитализме что-то положительное, честное слово!


Эх, капитализм, капитализм… При нем ожидалось счастье человечества! И вот тебе капитализм, гей-клубы, гей-сауны, даже порнуху по центральному телевидению крутят, а счастья нет…14



Но если когда-нибудь трудящиеся массы вновь полезут на баррикады, чтобы вернуть «социальную справедливость», их поведут потерявшие престиж мясники и обнищавшие учителя средних школ.



Квартира Сосульки – продукт нашей с ней совместной деятельности. Вернее, я, как «модный столичный дизайнер», пытался помочь ему привести в элитный вид убитую трешку в бомжовом доме (вонь от мусоропровода удушающая, соседи – «пьянь коричневая»).
Но мои познания в современных стилях оказались не очень-то востребованными. Сосулька эстетически застрял в угаре дефицита восьмидесятых и знать не хотел никаких арт-деко, не говоря уже о хай-теках15.

Кроме того, мы ставили перед собой разные задачи. Сосулька планировал устроить «дворец малых забав» с рюшечками, занавесочками и виньетками, а я возмечтал оборудовать «жилище отшельника», в аскетическом, так сказать, минимализме. Мне постоянно напоминали о количестве спальных мест и гостей за столом. Судя по предполагаемому количеству, квартира должна была выполнять функции банкетного зала гостиницы «Украина» и, собственно, самой гостиницы.

Владелец начал тихо ненавидеть меня за впаривание ненужных, идеологически вредных направлений дизайна, и из друга задушевного едва не превратился в друга закадычного (норовящего сломать тебе пальцем кадык). А там бы мы быстренько стали друзьями заклятыми. То есть вроде все мило, сюси-пуси-ляси-баси, а отвернись, тако-о-е про тебя скажут, хоть дело возбуждай о защите чести и достоинства. Но, в конце концов, постоянно наступая на горло моей авангардной песне, удалось создать нечто вполне приличное, уютное и нарядное. Гостиная, по нынешней моде объединенная с кухней, впечатляла размерами и продуманностью деталей.

Я еще раз убедился, что дизайнерские фокусы немногого стоят, если не завязаны на комфорте. А то – дивной красоты эскизы, на планах тебе до боли симметричные круги да квадраты, а жить в этом во всем совершенно невыносимо, до сортира надо ехать на велосипеде…

Или, не удосужившись выспросить у хозяев, что им хотелось бы, и, руководствуясь их необдуманным напутствием: «Ой, сделайте, как для себя», начинаешь лепить именно «как для себя». Ага, а потом заказчики с вытянутыми мордами вынуждены объяснять гостям, что «дизайнер у них был со странностями и они сами не ожидали, что он наворотит этот неудобный кошмар». И это еще цветочки, если клиент крутой, он может подвести тебя к окну и, мило улыбаясь, заявить, что с 15-го этажа очень больно падать… Про этот аспект деятельности дизайнера программа «Квартирный вопрос» что-то молчит. У них хозяева только и делают, что деревянными голосами восхищаются и пускают пузыри, утопая в «красоте».

Главным украшением этой квартиры была кухня, бледно-зеленая, лаковая, с кружевными витражными фасадами, дико удобная. Самое интересное, что делают это чудо не в Италии, а в большевистском Вифлееме -- Ульяновске!

Последовательный Сосулька, отвергая цветовые контрасты не только в плане прикидов, решил и все остальное сделать зеленым, и натащил в комнату зеленые же диван, кресла, ковер и шторы. Не гостиная, а какая-то малахитовая шкатулка. Когда меня спрашивают, почему царит сплошная зелень, и куда смотрел дизайнер, я кротко отвечаю, что так зеленые черти почти не заметны, и подвыпившие гости не отвлекаются на их ловлю.
Диван – уральский сказ ему товарищ! — был обит тканью «антикоготь», обязанной своим присутствием коту Мурзику, существу надменному и бесконечно коварному. Ведущие столичные фелинологи утверждали, что матерью этого животного была рысь, а отцом – не то каракал, не то крокодил. Уж сколько обивок и обоев он уделал, как бог черепаху!16 Но «антикоготь» устоял, и бессильный перед этой твердыней зверь теперь довольствуется тем, что обиженно уродует когтеточку.

Сосулька – хранитель традиций, почти исчезнувших из нашего обезображенного социализмом быта. Где оно, умение «накрыть стол на две дюжины кувертов»? Что такое профитроли, бланманже, пти-фуры, канапе, соте? Мы стали забывать, как это замечательно: дорогая посуда, столовое серебро, кольца для салфеток и прочие милые мелочи… И никаких тебе разностильных тарелочек, типа «а вот эта – из гостиницы «Минск», вот эта – из ближайшей столовки, а вот эта – из бабкиного сервиза».
Еда становится в три раза вкуснее! Правда, и ешь ее в три раза больше, забыв про научные диеты, а потом, тряся обострившимся целлюлитом17, клянешь сволочь Сосульку с его антинаучным хлебосольством и калорийным гостеприимством.



Тут в поле зрения возникла старинная подруга Печка, уже изрядно загазированная. Видать, из каких-то других гостей приехала. Опять решила попасть одной жопой на все ярмарки. На широком, как украинская степь, лице таяла загадочная улыбка Джоконды – Печь никак не могла привести в порядок зубы. Брови домиком придавали ей вид человека, у которого в лотерейном билете не сошлась последняя цифра.

Вообще-то ее прозвище уходит корнями в фамилию, но, глядя на Печкины габариты, на ум приходит лишь средство передвижения, которым сказочный тунеядец Емеля увеселял царевну с тяжелой формой аутизма.

Начальство Печкиной фирмы недавно решило от сотрудницы избавиться. Что совершенно не удивительно. Печку обычно держат недолго, поскольку слишком уж обострено у нее чувство социальной справедливости, именуемой в народе «черной завистью». Доходы хозяев ей кажутся непомерными, их поездки на отдых – издевательски частыми и преступно дорогими. Эта критика господствующего строя с позиций военного коммунизма сначала подробно излагается в курилке сотрудникам. Потом сотрудники – как известно, сплошные суки и стукачки, – «доводят до сведения». Потом руководство, озабоченное разрастанием совковой плесени, Печку изгоняет, как злого духа.

Но на этот раз сюжет был не совсем обычный.



– Представляешь, я опять не у дел! Сижу в офисе, мечтаю о своем новом парне – ты его не знаешь, классный, волос черный, глаза голубые, а там!!! Да так чё-то мечтаю, что груз вместо Новосибирска ушел в Новороссийск… Погнали с криками…

– Ну, многие еще хуже пострадали от любви!

– Что, Ромео и Джульетту тоже выгоняли с работы?

– И под чье начало ты собираешься встать?

– Да я уже готова лечь под чей-нибудь конец

От души хохотнув, я осторожно поинтересовался, чем она хочет заняться.

Дело в том, что мне уже приходилось принимать участие в Печкином трудоустройстве. Послал ее на собеседование к одному знакомому, панически боявшемуся, что его заподозрят в «голубизне». Посоветовал быть по-мужественней. Печь решила курить «Беломор», басить и не пользоваться парфюмерией. Ничего, кроме прокуренной и неопрятной бабы не получилось. А знакомый отказал на всякий случай и мне в дальнейших просьбах на тему работы.

Услышав внушительный список поприщ, на ниве которых Печка мечтала бы подвизаться (разброс между призваниями измерялся парсеками), я еще осторожнее поинтересовался, есть ли у нее дипломы под эти грезы.

– Да я увешана дипломами, как шахидка динамитом!

С этими словами нес-частная предпринимательница гордо отвалила от меня, вновь набросившись на виноград, персики и прочую хурню.

В углу сидела Матильда, поводя своими гренадерскими плечами. Она оделась во все голубое, что необыкновенно шло к ее загару, но делало похожей на Снегурочку, которая по пьяни забрела не на детский утренник, а в подпольный притон. Не хватало только кокошника с блестками, толстой фальшивой косы и мешка с нелепыми подарками. Впрочем, сама Матильда считала себя не иначе как Снежной Королевой. На ее лице застыло несколько кислое выражение типа «я ожидала найти здесь маленьких разбойниц или, на худой конец, северных оленей, а тут собрались одни старые финки и лапландки». Но недовольство было позой чистой воды: Мотя шурудила под столом ногой, словно кочергой в очаге, пытаясь оказать знаки внимания приятному визави. Уж я-то ее знаю!


Тут среди гостей произошло замешательство. В комнату мелкими па-де-бурре18 входил, сияя улыбкой, знаменитый театральный деятель. Бросался в глаза перстень с хризопразом – талисманом творческих личностей – столь огромным, что это уже был скорее элемент одежды. Следом важно, стопами шествовали приближенные его особы, вызывающие смутные ассоциации с «сопутствующими товарами».

Они были похожи друг на друга, как дауны.

Дорогой гость расположился на «антикошковом» диване, потеснив кого-то из гостей изысканно вежливыми словами: «Простите, Вы не могли бы подвинуть свое рабочее место?», и стал сыпать историческими анекдотами, проявляя завидную эрудицию и феерическое остроумие. Лица «сопутствующих товаров» были полны благоговения и причастности к вечным ценностям, а руки их делали судорожные движения, как если бы гладили фантомных мосек или поправляли воображаемые «ложноклассические шали».

– Представляете, что я узнал недавно: оказывается, та самая Елизавета Дмитриева, что впервые появилась на литературном Парнасе под именем Черубины де Габриак, мистифицируя на пару с Волошиным весь петербургский бомонд своими ослепительно красивыми и удивительно пустыми стихами… Да не с тем Волошиным, милая, с Максимилианом, с поэтом. Она еще переписывалась с Маковским, редактором журнала «Аполлон». Ну, там было все: и что она знатная португальская аристократка, и таинственный язык цветов, и *б твою мать! Из-за нее Волошин вызывал на дуэль Гумилева, или наоборот, короче, караул! Так вот, она потом вместе с Маршаком написала знаменитый «Кошкин дом»…

– Ой, а я чего-то ее имени на обложке не помню! – пискнул кто-то из наиболее продвинутых книгочеев. В наше время помнить, кто написал «Кошкин дом», – уже невероятная заслуга.

– Правильно, ее имя впоследствии выпало.

– ???

– Она же, теософка этакая, была сослана в Ташкент, там, по слухам, написала антисоветское продолжение «Кошкина жопа», сами понимаете, какие обложки!

Грохнул хохот, все поняли, что мистифицировали не только дореволюционный бомонд. А еще поняли, что оказались причастны к тому, что иные ревнители называют «исчезающим». Мол, «высокая культура прошлого» умерла.
Да никуда ничего не исчезнет, пока существуют те, кто рассказывает подобные анекдоты. Ну, и те, кто ими восхищается19.

Благоговенные лица «сопутствующих» еще пуще налились светом национальной культуры.



Гости, интересные в общении, делятся на две категории. Первая – это когда человек, хорошо зная, куда идет и кто там будет, делает «домашние заготовки» – припоминает сочные анекдоты, яркие рассказы и т.д. К сожалению, озвучив «заготовки», он уже ничего сказать не может, поскольку лишен дара импровизации. Вторая категория – это как раз импровизаторы, на каждую шутку у них свои две, они каламбурят не по писанному, а от небесной канцелярии. Они – истинное украшение компании, но способны в ней блистать, только если сама компания подобающая. Среди чумичек они закисают и быстро откланиваются.

Театральное Светило было уникумом, способным и «заготовками» жонглировать, и тонко импровизировать. Она, как газ, постепенно заполняла отведенное ей пространство. В этой атмосфере не все могли дышать полной грудью20.

– А я недавно прочел, как Екатерина Великая… – попробовал какой-то бледненький очкарик продолжить тему исторических курьезов. Окружающие удивленно затихли, как если бы Арина Родионовна вдруг сказала гостям Пушкина: «Зовите меня просто Ара…»

– Да, мы про нее слыхали, в девках мелкопоместная принцесса Ангальт-Стервская или Цербстская, не помню точно… – подхватила знаменитость, широко улыбнувшись особой, «обеззараживающей» улыбкой, что, как хлорка, выедала все вокруг.

И вновь честная компания засмеялась, а несчастный эрудит смешался и замолчал. Впрочем, на него никто не обратил особого внимания. Глуп и молоденек, раз посмел рот открыть! Да и страшутка к тому же.

Я смотрел на парнишку и с легкой грустью вспоминал, как некогда сам обожал этого яркого, необыкновенно притягательного человека. Каждая встреча с ним была событием, каждое слово запоминалось, знаки его августейшего внимания расценивались в нашем кругу дороже, чем почетные грамоты. Но шли годы, я, мягко скажем, вырос, прелесть юности с ее слепым обожанием растаяла. А той солидности, каковая должна вызывать уважение, я так и не приобрел. И теперь вокруг него толпятся новые молодые «поклонники таланта»…

Все-таки прав был Вольтер: всякое искусство хорошо, кроме скучного. В полной мере это относится и к людям. При ближайшем рассмотрении такие крайности, как серийные маньяки и ангелы во плоти, ужасно скучны. По-настоящему интересны только те, в ком намешано и добро и не очень.



Августейшая особа продолжала делать смотр гостям. Под артобстрел (в смысле «артистический») его шуток попал Грека, пропагандирующий омоложение лица посредством урезания мешков под глазами. Самое смешное – у него самого никаких вот уж прямо мешков не было, и он производил впечатление наймитки, подосланной косметологической мафией.

– Смотрю в зеркало и думаю про себя – ды ужас, надо резать!

– Ты бы, дуся, еще и говорила «про себя»! Всегда была дурой, а теперь будешь дурой с выпученными глазами. И потом, должен предупредить тебя: после пластики кожа твоя станет такой короткой, что как моргнешь, так пукнешь, учти…

Гости хихикали, а обескураженный Грека что-то мямлил в духе «вот ведь есть же на свете люди, у которых совести совсем нет!». Он-то был прекрасно осведомлен, что косметологи много и плодотворно потрудились над самой августейшей особой, так, что последняя стала похожа на плохо сохранившегося 36-летнего человека.



В этом контексте выражение «подтянутая фигура» приобретает неожиданный смысл.



Но августейшая была местной культурной «авторитетей», и это сильно мешало должным образом реагировать. Однако особе было совершенно неинтересно заострять внимание гостей на ложном потомке архимедов, геродотов и всяких там геронтофилов, и она пустилась дальше кромсать биографии. Положительно, без подобной пикировки наше сборище можно было бы назвать «камерным вечером грусти».

Вновь заиграла громкая музыка. Тут я увидел Фиму, по обыкновению опоздавшего и растрепанного, как чучело Масленицы. В отличие от видных театральных деятелей, он был лишен искрящейся харизмы, так что просочился в дом тихой сапой.

Тоже постаралась приодеться, но в кислотных оттенках цвета «последний шанс» (что-то зелененькое) выглядел странно и подозрительно, как вывеска «Элитные духи» на Киевском вокзале.

– Представляешь, он мне уже позвонил! – проорал сквозь музыку Фима. – Мой батоно! Обещает приехать в командировку!

– Тоже, небось, в Москве хочет жить? А семья что же? – безжалостно заметил я. Насмотревшись на ужимки гостей и наслушавшись их разговоров, я начисто лишился остатков благодушия.

– Думаешь? – растерянно протянул без пяти минут грузин. Лицо его тяжко задумалось, став тихим и мутным, как аквариум без рыбок. Уйдя в себя, Фима тут же наступил на ногу августейшей особе и въехал близоруким телом в стол. Очевидно, подобная мысль ему в голову еще не приходила. Медленно в нем стали закипать антикавказские настроения, присущие нынешним коренным москвичам. Сейчас пойдет молоть про «понаехали» и «Москва не резиновая». Мне стало жаль его.

– Не переживай, мне Ваня тоже уже успел позвонить. Так он прямо сказал, что хочет приехать. Как думаешь, ко мне или в столицу?

Фимино лицо просветлело. В аквариум запустили рыбок – пока всякую мелочь типа барбусов, но в аквариумах, бывает, и пираньи содержатся. Оказаться не одиноким в сомнительной ситуации всегда отрадно.

Как же Фиме хотелось, чтобы хоть чуть-чуть позволили любить, чтобы хоть изредка отвечали тем же! В его необъятной душе скопилось столько нерастраченной нежности, столько жажды подвига во имя любимого! А они, черти, не позволяли и все тут. Сколько раз он бросался в чувства с головой, безумствовал ради того, кому ни Фима, ни его нежность нужны не были. Нужна была лишь его проклятая хрущёбская «распашонка»…


Вам не нужна была моя любовь, вам нужна была моя жилплощадь!21



Хотя... Чем не подвиг: прописать у себя друга? Однако такие случаи — наперечет! О, священный трепет москвичей перед охотниками за пропиской, этим «советским дворянством»! Он – тяжкое наследие минувших, казалось бы, гримас социализма, и долго еще будет преследовать столичных мещан. Особенно нелепо выглядят ставшие москвичами позавчера – они с таким жаром начинают радеть о «чистоте Москвы», что становится даже неловко. Дай им волю, эти вчерашние «крыжопольские звезды» дустом бы всю столицу обработали, дабы подлые приезжие перевелись, как клопы-кровососы! Попытки судорожной адаптации тоже порой принимают уродливые формы. Так, один мой приятель завел очень тонный стиль общения со знакомыми. Все эти «Нет приема», «С трех до семи», «Только по четвергам» – напоминали больше склад стеклотары, чем свидетельствовали о каком-то немыслимом аристократизме хозяина.
Но замечательнее всего, когда презираемый кавказец с отвращением отзывается о «пидарасах», а московский гей пускается в рассуждения о «понаехавших черножопых». В то время как так называемые маргиналы22 должны сплотиться в борьбе за права, они тычут пальцами друг в друга…


A kettle calls а pan black23.



И ведь, в конечном итоге, многие строители, торговцы, бизнесмены и прочие – таки да, приезжие.

Москвичи, исторически убаюканные сознанием собственного превосходства, работать на «непрестижных направлениях» не рвутся, и, запрети завтра въезд, город с голоду опухнет и утонет в помойке…



Мда, я уже не Кузя, а какой-то фонтан «Дружба народов»…



Блин! Ведь надо, сломя голову, бежать на встречу с Сережей!

Поскольку харизмы и мне не досталось, то эффект моего ухода был столь же ошеломляющим, как и приход Фимы. Я ускользнул, провожаемый звоном бокалов и голосящей на всю ивановскую Далидой.


Глава 7

Я стоял у метро и ждал, Сережа опаздывал. Мне крайне редко бывает скучно, даже когда жду – ведь можно книжку почитать или на толпу поглазеть. Но чтива не было, а публика суетилась вокруг, как назло, совсем завалящая. Порадовало лишь объявление на двери в местной кафешке: «Требуеца буфетчится».

Я стоял, смотрел на неоновые выкрутасы «наружной рекламы», грезил и бормотал по привычке какие-то стихи…



– Привет! – и возникший Сережа так строго поздоровался со мной за руку, словно боялся, что я полезу с объятиями и поцелуями. Решили немного погулять. Вечер был теплый, один из последних в году погожих вечеров. Сережа был говорлив и явно взволнован. Мое присутствие в привычном московском контексте его смущало.

Поделился со мной «страшным» секретом: он и сам пишет стихи. Я попросил прочесть то, что он считает удачным. Глухим голосом парень начал нараспев про разлуку и разочарования в любви. Если бы мы не шли, а стояли, он стал бы раскачиваться, как еврей на молитве. Там было что-то вроде:



Мы задернем тяжелые шторы,

Чай заварим и свечи зажжем.

За окном слышен листьев шорох –

Это осень скребется в дом,

Словно крошечный рыжий котенок,

Хочет спрятаться от грозы,

И свечи язычок так тонок,

Как котенка шершавый язык…



У меня упало сердце. Когда в стихотворении появляются свечи, хочется поинтересоваться: с новокаином? Или, может, с ихтиолом?

И я открыл пасть. И пошел с очень важным, безапелляционным видом вещать и костерить.

Достал меня весь этот малый джентльменский набор художественных образов: свечи, котята, грустинки, осенние грозы. Последних так и вовсе не существует в природе!

Правда, шершавый язык котенка… В этом что-то было.

На упрек в отсутствии темперамента Сережа буркнул, что, мол, где это я видел «темпераментную грусть».

Бедный мальчик придумал себе волшебно-поэтический сценарий нашей встречи: он читает стихи, я падаю на колени, обливаясь слезьми, а природа благосклонно подыгрывает этой трогательной сцене – что-то вроде луча из-за туч или внезапно переставшего дождя. Я его крупно обломал. Вот нет, чтобы восхититься, так полез со своей критикой.

Сидел бы лучше дома, чем ходить на романтические свидания выпившим и злым.

Возможно, стихи не были графоманскими – графоман бы написал не восемь, а сто сорок восемь строк на эту тему, вставил бы туда и «злобу дня», и какую-нибудь «волю небес» и черта лысого.

Но встреча была безнадежно испорчена, Сережин взгляд потух, и улыбка стала как приклеенная. Мы шли, молчали, курили. А если говорили, то лучше бы не говорили. Опять пошли правильные, но теперь уже не санаторно-курортные, а культурно-просветительские вопросы.

А ты это смотрел? А в новом здании был? А, говорят, там такую муть поставили…

Я стал украдкой разглядывать мое недавнее увлечение. Господи, как же надо было изнывать от желания, если этого большеголового задохлика я счел на юге чуть не Аполлоном! Интересно, а Ваня тоже покажется мне заурядным в Москве?


…И жених сыскался ей – королевич Еврисфей24…



Дойдя до очередной станции метро, Сережа сухо и торопливо откланялся, сославшись на «еще дела».

А я пошел себе гулять, и прохладный влажный ветер напоминал о том, что лето кончилось, и впереди долгие месяцы тоскливой мглы, но и они тоже пройдут…

Как прошло мое увлечение Сережей. Хорошо еще, что отношения не зашли далеко, не возникло никаких обязательств и горьких сожалений.

Прыжок был потрясающий, но парашют не раскрылся.



Красивая история получилась?

Наверное, и даже со стихами …



Дело в том, что Сережа так и не пришел на свидание. Возможно, в очередной раз испугался собственной самоидентификации. Такие до старости все мечутся и заводят кучу жен и любовниц. А когда седина в голову и собес в ребро, начинают рыскать по гей-клубам и требовать от жизни однополых отношений.

Но жизнь им вместо большой и чистой любви подсовывает маленькую немытую проститутку из бывших братских. И, вслед за дорогущей виагрой, покупаются дешевые средства от педикулеза. Если не от чего похуже. Жизнь игру в прятки с самим собой не приветствует.

А про Сережину поэзию и прочее я навоображал, бредя в одиночку обратно к Сосульке, после продолжительного ожидания и сбивчивого объяснения по мобильнику, что, дескать, не смогу, болит зуб, отвалилась жопа, достала мама и все такое… Стихи, кусая губы с досады, я вполголоса бормотал свои, юношеские. Буду до конца честным: сам я об этих стихах думал гораздо лучше, а попытками состряпать «независимый анализ текста» балуюсь уже давно, из какой-то любви к игре, что ли...



Возвращение «на круги своя» было логическим завершением бездарного вечера.
Пиршество напоминало угар НЭПа, когда все еще сыто-пьяно, но колхозы уже не за горами. Те, что оставались при памяти, свинтили, а пустившиеся в загул, так сказать, «перекись населения», пили ром с чаем и пытались изобразить похоть по поводу двух незнакомых мне парней, присутствие которых в доме уже никто не мог внятно объяснить. Один вроде с Матильдой пришел, а другой, очевидно, самозародился где-то в углу, согласно теории «народного академика» Лысенко25.

Было накурено до рези в глазах, ионизатор воздуха потрескивал, будто в него, как в печку-буржуйку, подкидывали сырые дрова.



Черти с Вием еще не появились, но гробы с панночками уже летали.



Сосулька играл на пианино, перескакивая с «Мурки» на танцы подруг из «Жизели». Какой-то почтенного возраста гость пел под эту музыку народную фрейдистскую песню «Ромашки спрятались, поникли лютики…». Время пения хорового я, слава те, Господи, пропустил. Это когда с энтузиазмом исполняются «Нищая» на стихи Беранже, «Окрасился месяц багрянцем», «Ой, да не вечер» и прочее трепетно-интеллигентное.

Взъерошенный Фима выглядел, как «Аве Мария» в попсовом исполнении. Кто-то пытался изобразить танец, завернувшись в покрывало. Танец не имел никакого успеха, но танцующий продолжал экспрессивно высовывать из тряпок разные обнаженные части тела. В голову лезли мутные и не смешные ассоциации с расчлененкой. Огузок, голень, лопатка…

Попытки Фимы присоединиться к танцующему были пресечены большинством голосов.



Не к лицу бабе девичьи пляски.



Я поспешил присоединиться к «перекисным соединениям», и стал заливать тоску. Залил. Уполз домой в сиротском состоянии, именуемом в народе «ни тяти, ни мамы». Прихватив с собой одного из «неопознанных».



Последнее, что запомнилось, был кастрированный кот Мурзик, ошалело смотревший на стриптиз, плавно переходящий в «Пляску смерти», и моя мысль: «Слышь, цаца, твои друзья-подруги в марте еще не то вытворяют!»


Глава 8
Воскресенье пролетело в тщетных попытках выжить из дома увязавшегося за мной приблудного юношу, происхождение которого удалось выяснить только путем всяческих созвонов и уточнений. Матильда26, пришедшая с этим недопидком, приревновала его к Сосульке, разругалась с обоими и уехала домой одна. Скорее всего, парня и взяли на вечеринку с целью проверить «на прочность». Видать, повел себя не ахти.



Не смотри в глаза мне, дева,

Все равно пойдешь налево.



Что и требовалось доказать. Матильда всегда гордилась своей прозорливостью.

А Сосулька, будучи в образе кастелянши и кельнерши, даже и не заметила никаких знаков внимания. Какой же это знак внимания, когда к тебе, первой красавице королевства, в трусы лезут? Это – должное!

Сначала юноше далеко было ехать, потом оказалось, что ехать вообще некуда, потом были намеки на отсутствие работы и вытекающих оттуда денег.



Дайте, дяденька, попить, а то так есть хочется, что ночевать негде.



Выяснилось, что он родом из какого-то Мухобратска, в Москве пока без определенных занятий и профессии нет. Это нисколько его не угнетало – есть такие люди, что в любой ситуации не унывают и щебечут как птички, которым иногда чья-то щедрая длань сыпет пшено.

Научить таких птичек петь по-настоящему, как правило, не удается. Ну, или делать еще что-нибудь полезное. Впрочем, в «невыносимой легкости бытия», если к ней не примешиваются клинические «лож глупасть», есть какая-то притягательность.

Я плохо понимал, чем обязан, поскольку не тронул юношу пальцем, просто по пьяни проявил человеколюбие. Вот уж действительно «пьянству — бой»!

Поговорив по телефону с Матильдой, я выяснил, что парень вполне приличный, только… как бы это помягче… прошмандень редкостная, вот! Подруга милостиво дала мне «карт-бланш», не пожелав произнести своей очередной ошибке хотя бы какую анафему лично.

Ну, и что с ним было делать? Меня абсолютно не привлекало ни пухлявое телосложение парня, ни девичье личико, ни, тем паче, загадочность социального статуса. Навозились уже с такими. Клятвенно пообещав найти работу и жилье, они тут же приклеивают задницу к дивану, и, знай себе, смотрят сплошное «Муз-ТВ». И ни о каких поисках больше не помышляют. В лучшем случае, моют за собой посуду и стирают свои невообразимые носки. Единственный, кто в доме оказывается лишним – это вы! Но вас они мужественно терпят как неизбежное добро.

Имея некоторый опыт в этих вопросах, я быстро смекнул, что юноша вполне может заинтересовать моего друга Анатолия Сергеича.

Толя был известным филантропом с педагогической жилкой. Таких вот мальчиков он называл своими «музами» и старался активно помогать им по жизни. Он вникал во все «невероятные» перипетии их коротких и немудреных биографий, трогательно пытался принять участие в поисках работы и жилья. Где брал на это терпение, неизвестно. Самое интересное, многие мальчишки сохраняли к нему благодарную привязанность на долгие годы. Наверное, видели в нем идеального родителя, которого так больше нигде и не нашли. Обычно их собственные «родаки» или были запойными алкашами, или просто отсутствовали как факт.



Вспомнился Ваня – такой же неприкаянный, никому не нужный, собирающийся ехать за тридевять земель ко мне, почти незнакомому «старшему товарищу». Который, в свою очередь, собирается жить с ним под одной крышей, рискуя заработать «хроническую разочарованность в людях».

Так что, если есть какая-то разница между мной и Толей, то она несущественна. Как вид мы удивительно похожи, словно золотистые хомячки. А отличия… Например, ему необходимо, чтобы «муза» была с легкой патологинкой. Психически адекватные люди ажиотажа не вызывают. Я же стебанутых побаиваюсь, не понимая, что от них можно ожидать.

Нео-макаренко, устроив допрос с пристрастием, согласился приютить «то, не знаю что». В случае чего, культура отказа у него была развита на должном академическом уровне, так что я особо не беспокоился. Вопрос, как избавиться от ненужного общения, у мусагета не стоял, важно было убедиться лично, что общение перспективно. Как всегда, любопытство восторжествовало над осторожностью. И юноша с патологинкой был отправлен в логово филантропа с педагогинкой, неся, как водится, «пирожок и горшочек с маслом». То есть выпросил недопитую бутылку какого-то страшного напитка, из тех, что годами покоятся в шкафчике и наливаются особо доставучим гостям «на посошок» и «ход ноги». Ему было абсолютно все равно, к кому идти, лишь бы где-нибудь пристроить свою «кормилицу».

Я просто умер со смеха, когда он в прихожей примерил мою красную бейсболку. Она так шла его румяным щечкам, молочной спелости и так соответствовала моменту, что в этом виде юноша и был выпровожен со всякими иезуитскими напутствиями типа: «А если про Марселя Пруста речь зайдет, то это не он приземлился на Красной площади, а Матиас Руст!»

В дверях малыш выпросил мой номер телефона, вместе с ласковой просьбой поздравить с Новым Годом.

Может быть, по дороге Красную Бейсболку съел злой Серый Волк, может, она стала жить с этим волком, так и не дойдя до «бабки», не знаю.



Если я его больше никогда не увижу, это будет слишком скоро…



А мне – наконец-то! – позволено было опять развалиться на диване: читать, смотреть телевизор, короче, пассивно отдыхать, раз уж «активный» отдых оказался таким убогим.

В телевизоре по одному каналу бывшая кремлевская уборщица ностальгировала по счастливым временам: «В одежде Громыко был очень скромен…». Интересно, а без одежды?

По другому каналу шла программа, что-то вроде «Пост-сфинктер», где гунявый дядечка, считавший себя православным только на том основании, что он антисемит, вдохновенно поведал, что с каждым днем «все больше верит в Бога». Вчера, стало быть, верил меньше.
Наконец, по «культуре» рассказывали про новые книги. Все бы ничего, но ведущий демонстративно бросал «плохие» книги в стилизованное помойное ведро, что совсем не сочеталось с интеллигентным грассированием этого бритого наголо пожилого юноши. К тому же обезображенного серьгами. И кто ему подсказал такой «гениальный ход»? Читать-то уже вообще не хотят.27 У меня в подъезде каждую неделю жители стопками складывают книги «на выкидыш»: там все больше Достоевский, Тургенев…



Нет, телевидение не вдохновляло, оставалось – в пику категоричному книголюбу – рухнуть в чтиво. Из разряда «вечных спутников человека». Вечных, потому что к концу книги забываешь начало и смело можешь пускаться в путь по новой.

Завтра предстоял визит к заказчице Мальвине, девушке с голубыми волосами на ногах…


Глава 9

Утром я вскочил, привел себя в порядок, мимоходом отметив, что слова «годы» и «гады» отличаются только написанием и произношением. Зеркало равнодушно следило за жалкими попытками уничтожить следы разгульной жизни на «кривой роже». Мои пени его нисколько не задевали, скорее уж рожа треснет, чем этот кусок стекла!
Узнав в мебельном салоне, что витрина28 пришла, ясновельможный дизайнер договорился о доставке и тронулся в путь.

Нет, ну какая все-таки получилась красивая, удобная квартира! Единственный, кто упорно искал на этом солнце пятна, был муж хозяйки, существо брюзгливое и подозрительное. Такой, надутый спесью, прыщ. К счастью, встречались мы редко, и я не обращал серьезного внимания на его придирки – в этой семье все решала Мальвина. А она, тоже не склонная к похвалам, все же выдавила из себя невозможные «спасибо», «очень уютно» и «всем нравится».

Кстати, витрина предназначалась для призовых кубков этого мужа, бывшего спортсмена. Верно, в молодости он был очень даже ничего. Иначе становилось совсем непонятно, почему Мальвина его когда-то полюбила …



Когда я приехал, возле подъезда уже околачивались грузчики. Подобная оперативность, совершенно не свойственная службе доставки в Стране Победившего Капитализма, порадовала и озадачила одновременно.

День явно начинался нетипично – с нарушения древних традиций русского пофигизма.

Если бы я только знал, какое продолжение будет у этого дня…

Мальвина оказалась дома: суетилась по комнатам в вечных женских поисках непонятно чего. На столе красовались следы вчерашнего застолья. Мы посмотрели друг на друга с понимающей улыбкой. Моя из понимающей стала радостной, когда клиентка сунула мне конвертик с остатком гонорара.

В квартире был еще и хозяйский шофер, потрясающе красивый мужик, на таких я постоянно мечтал в детстве. Седая шевелюра и юношеское лицо, магнетический взгляд, фигура атлета и угловатость подростка, короче, сказочный самец! Держал он себя довольно развязно, так, по моим представлениям, вели себя «барские барыни» в дворянских домах. Вроде, тоже прислуга, но только для господ, а для прочей дворни – хуже барыни. Он мог, например, влезть в наш разговор и потребовать, чтобы я нарисовал вид комнаты в определенном ракурсе. Я на грани взрыва старался его не замечать.

Работа есть работа: вот если бы он попался мне в другом контексте…



Когда слишком многого не замечаешь, потом, как правило, горько жалеешь.



Был ли он любовником Мальвины? Не знаю, воском ни на чью голую задницу не капал, а что ловил их томные переглядывания.… Так это ж не аргумент.

Вскоре они убежали. Рабочие втащили витрину и стремительно ее установили. Я расплатился и покинул квартиру, не вникая в бардак, оставленный хозяевами.



Стремительность, в общем-то не свойственная нашей российской жизни, должна была насторожить, поскольку больше соответствует детективу или триллеру.


Глава 10

Зажужжал мобильник: бывший бойфренд (для краткости – Экс) приглашал меня в Большой, на оперу.

А что? И с ним повидаюсь, и музычку послушаю и на людей погляжу. Цивилизация все еще манила после отпуска. Через полгода уже не побежишь куда-то в театр – захочется на природу, в леса, в уединение.

Короче – с книжкой валяться на диване возле набитого вкусняшками холодильника.



Как-то раз я повел родителей в Большой.

Давали «Набукко». Могу только догадываться, почему скромное имя вавилонского царя с прибабахом так и не перевели с итальянского: наверное, все три часа певцы старались бы произнести «На-ву-хо-до-но-сор»...

Пели, как давно уже поют в Большом – никак. Любой мало-мальски приличный голос тут же уплывает за границу, и мы оттуда слышим только восторженную истерику прессы.

Так вот, моя матушка готовилась к событию очень загодя, волновалась за свой наряд, заставила меня и папу влезть в костюмы-галстуки, а потом, уже в театре, все причитала, что плохо выглядит и бедно одета. Все-таки Большой, не баран чихнул! Но тут мимо нас прошуршала какая-то милая длинноногая девушка в «маленьком черном платье». Которое, по меткому замечанию Байрона, «начиналось слишком поздно и заканчивалось слишком рано».

И в кроссовках.

Мама гордо подняла голову, приосанилась, поправила на груди финифтевую брошку и поплыла в зал как принцесса Клевская.

С тех пор я особо не наряжаюсь для театра. Ну, стоптанные нечищеные башмаки все же не надеваю, но и смокингами не грешу. И висит мой смокинг в шкафу, даже моль им брезгует.



У театра я снова увидел «вечного московского театрала». Он всегда попадается на входе в различные театры, где дают какой-нибудь «последний писк». Мно-о-го лет попадается. Он стоит в сторонке и улыбается блаженной улыбкой, показывая очень плохие зубы. Он без возраста и роста, отчаянно некрасив и затрапезно одет, без учета моды и погоды, и никто никогда не продает ему лишний билетик.

И я ни разу не встретил его внутри театра…



Нас ожидал оперный раритет: «Путешествие в Реймс» Россини.
Чем хорош Россини? Не надо выяснять, что за опера – всегда услышишь примерно одно и тоже. Он, собственно, писал не оперы, а какие-то калейдоскопические узоры. Соедини по-другому одни и те же музыкальные фрагменты, и будет уже не «Севильский цирюльник», а, допустим, «Семирамида». Слушаешь всю эту божественную красоту и невыносимую сладость, и понимаешь, почему потом кто-то сочиняет «Лулу»29 или «Детей Розенталя»30. Да приторность обрыдла!

Так и хочется на иной кондитерской постановке закричать «Инсулину мне!!! Кома!!!»

Постановка была авангардная. То есть без внятных декораций и с условными вневременными костюмами. Когда по ходу дела на сцену выползла «вдовствующая польская маркиза Мелибея», похожая на каракурта, я почувствовал дикую скуку. Ну какие маркизы в Польше?

Пришлось гладить Экса по ноге и сладострастно похрюкивать в такт музыке.

Экс сидел с одухотворенным лицом и даже не моргнул в ответ на такое циничное распускание рук. Хорошо, что антракт не заставил себя ждать.

Бокал шампанского в буфете стоил столько, что хотелось не только выпить драгоценный напиток до капли, но и закусить самим бокалом, задыхаясь от жадности.
Я вспомнил, как впервые попал в Большой на «Трубадура» много лет назад. Билет доставали у спекулянтов, он стоил 10 рублей (для студента тогда – бешеные деньги!), мы сидели в 33-м ярусе, прямо над сценой, и я, выпучив глаза, как рак-отшельник, все смотрел на черный с проседью парик Азучены, социально опасной пожилой цыганки, лица которой я так толком и не разглядел. Но чувство приобщения к прекрасному было наградой само по себе, и неважно, что музыка тогда показалась скучной31, а породы (пардон, фигуры!) певцов и певиц поражали мясо-молочным направлением. И одет я был… Лучше не вспоминать.

Посещение Музея Большого Театра было забавным: запомнилось только платье Антонины Неждановой четырех метров длиной...

Балет в этом отношении куда демократичнее: музыка в нем проще, мотивчики прилипчивей, а танцовщики и балерины на вид несравненно привлекательней. За это народ больше любит балет. И ходит смотреть его с полевыми биноклями в первый ряд партера. Приобщается к прекрасному. И даже считает своим долгом водить туда своих психически неоформленных сыновей. А потом начинает вопить: « Где ж мы его упустили?!»

Вот там и упустили! Но это, конечно, ерунда, один только балет из ребенка гея не сделает, тем более, что среди геев полно тех, которые и балет, и оперу терпеть ненавидят.

После театра была прогулка по городу и традиционное выяснение отношений.

Дело в том, что мой Экс женился. Он всегда хотел иметь детей. Когда я попытался возмутиться, он кротко сказал:

– Понимаешь, я человек маленький… Мне хочется для кого-то быть большим…
Предложить какую-либо альтернативу этому желанию я не сумел. Не в детство же впадать? Но дебелые32 матроны, изображающие маленьких девочек, мне совсем несимпатичны.

Пришлось смириться.

Дети рождались, росли, и мне временами даже хотелось поучаствовать в их воспитании, но… этой семье не хватало еще только «тети Кузи». Мой друг и правда стал большим – для обожаемых карапузов, для милой, застенчивой супруги... И для меня, грешного.

Когда бы я поздно вечером ни звонил ему, он всегда сидел в офисе. Очевидно, подобная работоспособность позволяла всем мирно жить и не задаваться ненужными вопросами. Стать большим, кстати, и для подчиненных. А что до супружеских обязанностей… Согласитесь, с годами проблема соития с кем бы то ни было вообще теряет актуальность. Наши отношения постепенно преобразовались в нежную дружбу, и я разве что с легкой грустью вспоминал свою былую страсть.

Экс уже привык к моим сетованиям на одиночество и загубленную биографию. Наверное, это довольно комфортно – иметь рядом такое вот неустроенное существо, для контраста. Но я, против обыкновения, молчал в тот вечер и никаких попыток взвыть и посыпать пеплом темя не делал.

Экс насторожился.

– Как отдохнул? – спросил он.

– Чудесно, так хорошо я никогда не отдыхал.

– Ты что, познакомился там с кем-то? Какой-то ты не такой…

– Не знаю… Не понял еще… Посмотрим…

Огорчать не хотелось – я испытывал к моему другу искреннюю привязанность, а уж никак не мстительное злорадство.

Экс надулся и, сухо попрощавшись, усвистел к своей благоверной.

Мое знакомство с непонятно кем вывело его из перманентного состояния жалости ко мне. А как вести себя в новом состоянии, он с кондачка не придумал. Было ясно одно: сопереживать моим амурным коллизиям многодетный Экс категорически не готов.


По дороге домой я решил разнообразить убогое холостяцкое меню. А то все бутерброды и яичница. И купил какую-то рыбу «с/м».33 Попытка ее приготовить превратилась в настоящее жесткое с/м, в котором рыба выполняла роль «строгой госпожи». Только перемазался мукой и напустил по всей квартире вонючий чад…


«Вместо ковчега законной радости к нему подплыл моллюск отвращения…»34



Есть рыбу уже нисколько не хотелось, нанюхался, но я решил мужественно завершить сеанс «садо-мазо».

И тут раздался телефонный звонок.


Глава 11.

Звонил взволнованный Ваня. Он сбивчиво и невразумительно, путаясь в словах, датах и прочих ориентировках, сообщил мне, что купил билет и завтра выезжает. Будет через два дня.

Ждешь? Жду. Что привезти? Себя. Какая погода? Бери теплые вещи. Зимние.

Последнее предложение окончательно разволновало Ваню, он даже стал слегка заикаться. А мне подумалось: неужели я такое впечатление на мальчика произвел, что он все еще боится меня, боится отказа и не уверен в моей любви?

В том, что я его люблю, сомнений уже не осталось. И, судя по определенной реакции на голос, очень сильно люблю!

«Садо-мазо-рыбу» никогда еще не поедали с таким энтузиазмом!

Следующие два дня прошла в ожидании и подготовке. Я тысячу раз проворачивал в воображении сценарии встречи и развития событий. Сценарии были разные, порой неожиданные, типа «они жили долго и счастливо, и умерли в один день», как повествовала Шехерезадница:

Идеально-романтический (много поцелуев, светлых слез и жертвенной взаимопомощи, долго и счастливо, в один день, от «избытка чувств»).

Эротико-драматический (много сцен невыразимой половой распущенности, слез ревности, долго и мучительно, в один день, подравшись).

Криминально-детективный (Ваня оказывается нарко-курьером, подсаживает меня на иглу, недолго и мучительно, в один день, от передозировки).

Социально-бытовой (Ваня таки оказывается набитой дурой, но хорошо готовит и любит меня; я, нагулявшись, решаю остепениться, долго и скучно, в один день, от паленой водки).

Обломно-эпатажный (Ваня вообще передумал ехать и сдал билет).



Подробно описывать всю ту чудовищную чепуху, которая поминутно лезла в голову, не буду. Более всего волновал последний сюжет. Он лишал жизнь трепета.

Наконец, наступил день встречи – серенький, недоверчивый, поминутно начинавший тихонько плакать. Казалось, день больше меня самого боится приезда многовариантного Вани, вполне соответствуя моему настрою и раздраю. Ликующее солнце и комсомольский задор небесной синевы были бы совершенно неуместными. Я околачивался на вокзале уже за час до приезда, на всякий случай, вдруг поезд прибудет раньше (говорят, и такое бывает!).

Когда вышли все бабы с гусями, и в дверях вагона показалась долговязая фигура в зимнем гигантском фиолетово-зеленом пуховике китайского производства, я был близок к обмороку. Сердце при виде такого «смешарика» забилось так, словно решило предложить свой сценарий (инфаркт с миокардом на перроне, быстро и безболезненно, надо думать, в разные дни…).

Оглушенный долгой дорогой, осунувшийся Ванька лихорадочно хлопал глазами по толпе встречающих. Меня он сразу не разглядел (а может, и просто не узнал, мало ли), поставил спортивную сумку и какой-то пакет, и дрожащими руками полез прикуривать сигарету…

Я больше не мог сдерживаться и подошел. Ослепительная улыбка согрела перрон, толпу, город, Землю, Вселенную.

Душу.

Я же только жалко кривил рот, в очередной раз пытаясь показаться «гордым и непокобелимым».

Ванька облапил меня и уткнулся носом в шею.

– Знаешь, смотрю – тебя нет. Я стою, ничё понять не могу, как мамонтенок в том мультике, когда он маму искал… Ты чё такой, не выспался?

Сравнение с мамой мне понравилось не особо, и я украдкой просунул руку ему под куртку, под свитер, под майку, коснулся жаркого тела и ущипнул. Ванька оглянулся, – не смотрит ли кто, и сделал то же самое. Окружающим было не до нас, и только видавшая виды проводница с халой на голове и драматическим номером бюста понимающе усмехнулась.

Так мы стояли на перроне обнявшись, и разве что балде какому-нибудь было непонятно, что тут происходит.



Счастье происходит, господа, самое обыкновенное человеческое счастье!



А потом мы подхватили шмотки и поехали домой. В отдраенную, тщательно проветренную квартиру (я даже занавески постирал!), где в холодильнике ждали вкусняшки, дорогущая водка, умопомрачительная тортила: Ваня, как все дети, обожал сладкое. Это я еще по Симеизу помнил, по количеству поглощаемого мороженого.

Дорогой я выспрашивал про Симеиз и Ванино житье-бытье там, в кольце враждебных элементов. Ваня односложно отвечал. Москва одуряющее подействовала на него, приведя в полный ступор. Станции-дворцы метро ошеломили скорее суетой, чем красотой. Судя по слипающимся глазам, от волнения бедный парнишка вообще в поезде не спал.

Но вот мы и добрались.

Ваня, как котенок, осторожно обошел квартирку, только что не пометил территорию. Если бы я рявкнул, он бы, наверное, юркнул под диван. Рисунки и фото на стенах произвели некоторое впечатление, он то и дело спрашивал, глядя на портреты: «А это кто?». В воздухе витало «Ты с ними со всеми был?». Дедушка с портрета смотрел растерянно, а Лукино Висконти – задумчиво, словно никак не мог припомнить факта нашей близости.

В воздухе витало еще кое-что, посему Ваня был быстренько отправлен в душ. А я стал разогревать обед, попутно поедая фрукты, привезенные Ваней. Среди россыпи инжира, груш и гранатов я с изумлением обнаружил… неистребимую пепельницу-ракушку. Привет от Эдиты! Хорошо, что на этом курортные сувениры закончились.

Но место у плиты показалось мне обидным. Золушке мучительно захотелось на бал – в ванную.

Изнывая и томясь, я решил повторить Ванин изобретательный прием и понес ему в ванную полотенце (хотя чистых там висело целых два). Он, блаженствуя, по уши сидел в пене, и приветственно высунул из воды волосатую ногу сорок последнего размера. Обалденно сексуальный вид которой окончательно заставил меня «забросить чепец за мельницу».

Но начались развратные действия с фарисейского: «спинку потереть?». Спинку аспид подставил охотно, а где спинка, там и сами понимаете… Из разнузданности нас вывел запах горелого, проникший даже в ванную. Забытая на плите картошка обиделась на пренебрежение и дошла до состояния активированного угля.



Как красив был Ваня, как ему шел мой синий халат, как озорно блестели глаза и зубы, и как кровожадно он набросился на еду…

– А какое твое самое любимое блюдо? – спросил я, когда первый голод был утолен.

– Макарошки… – Ванька потупился: сам понял, что изысканной эту еду трудно назвать.

– Ладно, в следующий раз сделаем такие макарошки – закачаешься! У меня нобелевская по мучным изделиям!

Я лукавил – мучное давно было изгнано из рациона, поскольку перло меня с него во все стороны.

А Ваня даже не ел – поедал! И никаких тебе раздельных питаний и кремлевских диет! Несколько рюмок ледяной водки окончательно привели его в состояние эйфории. Ему стало уютно и покойно. Начал украдкой зевать, и я постелил ему, и мальчик моментально уснул, едва донеся голову до подушки.



А день был в разгаре, и мне пришлось на кухне что-то свое дизайнерское чертить, да смотреть, вернее, слушать телевизор. В котором потомственная ясновидящая с характерным акцентом международных мошенниц убеждала ведущего, что она – волшебница, «еще ее бабушка этим занималася».



Почему у ясновидящих и целителей обычно такие рожи, что даже стеречь вещи на вокзале им доверить страшно?



А потом Ваня проснулся, опять голодный во всех смыслах. Я… ммм… его всячески накормил.

Так прошло несколько дней. Мы гуляли, ходили в гости, в кино. Почти не спали ночью – но не потому только, разговаривали тоже много.

Ваня оказался удивительно хозяйственным, навел – наконец-то! – настоящий порядок в доме. Перестирал и перегладил все, что можно, включая носки. Вскакивал по утрам пораньше и готовил завтраки (очень вкусные). Я ходил по квартире с ошарашенным видом и часами искал нужную вещь – у хозяйственника-активиста оказались свои представления о том, на какой полке чему жить.

Поначалу это, конечно, раздражало. Мелькала мысль: «Внедряется, пускает корни».



«Дом для поросенка должен быть крепостью!»



А свиньей я был порядочной – и в бытовом, и в моральном смысле. Но со скоростью света я привыкал к существованию – о! существоВаня! – в моем доме и в моей жизни инородного тела. Ходил с ним гордо, как ветеран с осколком.

На работу был забит такой длинный и толстый, что и в природе-то не сыщешь.

В голове трассирующе вспыхивало: «Ты будешь потом, много лет спустя, вспоминать эти дни. Может быть, только их и будешь вспоминать».

Ваня с первых дней начал разговоры о работе. Правда, и МУЗ-ТВ тоже смотрел взахлеб и с комментариями.

«А ты с Анжеликой Варум знаком? А чё, Пугачева правда любила Киркорова? А чё, Валерия сама себе костюмы придумывает? А у Агутина, чё, правда, на груди парик?»

В его представлении я живу со всеми этими персонажами одной большой дружной семьей: делаю «козу» луноликой Варум, мирю всенародную любимицу и геронтоФилю, а певцу нескончаемой румбы лично приклеиваю на грудь какие-то загадочные парики. Может, даже шью костюмы Валерии (всегда мечтал посмотреть в глаза тому, кто это делает).

Часто (подозрительно часто) забегал Владик, он уморительно смешно описывал свою работу в Останкино и знакомство с известными телевизионными особами. Ваня слушал его заворожено, как представителя каких-то высших сил. Знаки внимания льстили. Мы часто гуляли по Москве, Владик много рассказывал, и комментарии его были просто прелесть:



…а раньше тут открытым текстом текла река Неглинная…

…из всех творений Церетели это – наименее циклопическое…

…памятник Вертинскому в образе Достоевского…



Но как-то раз я легкомысленно вышел в булочную, оставив их вдвоем. Вернувшись, я обнаружил на кухне весьма смущенного Ваню. И в комнате – Владика с набухающим синяком, наглядное пособие по «Лоботомии частных лиц и организаций».

Знаки внимания, надо думать, попытались лихорадочно превратиться в знаки «внимания-вынимания». «Осквернитель чужих опочивален» получил еще и от меня по мозгам, но больше они наедине не оставлялись.



Беса тешить не надо!



Я обзванивал всех знакомых и пытался мальчика пристроить. Знакомые сначала пугливо жались, зато потом, познакомившись с моим крымским чудом, начинали неистово предлагать и работу, и многое другое, что если и могло иметь отношение к трудоустройству, то очень опосредованное.

Особенно старались так называемые «профессиональные геи». Это те, что отстаивают и добиваются, ведут борьбу и провозглашают, и всегда лучше тебя самого знают, что гею в России на сегодняшний день необходимо.

А совершенно необходимо следующее:

1. Разрешить браки (пусть один из вас поцелует невесту!)

2. Ходить по улице в колготках и транспарантах («Мы – третий пол!»)

3. Требовать, чтобы общество, вчера еще считавшее, что геи застряли между болезнью и преступлением, вдруг преисполнилось к нам горячей любовью.



«Совершенно не манерный» пугливый Фима называет гей-парады и прочие виды борьбы за права емким словом «освобожуть».



Все это очень напоминало рассказы моей бабушки о чрезвычайно революционных особах в двадцатые годы. Не удовлетворенные размерами липовых свобод, щедрой рукой отсыпанных народу большевиками, они пытались организовать демонстрации под вызывающим девизом «Долой стыд!» и выйти на улицы голыми. Ну, тогда толпа социально ограниченных мещан их и побила маленько.

Теперь предлагалось приблизительно то же самое, только с идеологической базой и заключениями ведущих сексологов мира. Но и противники подготовились: вооружились мнением представителей всех ведущих мировых религий и провозгласили крестовый поход против «моральных уродов». Может быть, нетрадиционная ориентация существует для того, чтобы окончились все и всяческие религиозные войны? Чтобы разные культы наконец слились в ликующем гомофобном экстазе?

Валькириям сексуальной революции, Ваня показался лакомым во всех смыслах. Его бесправное социальное положение вкупе с красотой должно было произвести определенное впечатление на упорствующее в своих заблуждениях общество. Типа вот – человек ради любимого все бросил, приехал в страшную враждебную Москву, мыкается тут… И ничего ему не светит, ни прописка, ни квартира. Поскольку гей. Ему просто полагалось броситься на баррикады!
А что, человеку традиционной ориентации что-то особое светит? Москвички тоже не разбежались прописывать у себя курортных кавалеров. А для работы все находятся в равных условиях. Можно, конечно, объявить священную борьбу за права тех мужчин, которые хотят приходить на рабочее место в колготках и макияже. Но это будет совсем другая история, к ориентации, собственно, не имеющая отношения35.

Парень представил себя в юбках и парике на улице, пришел в ужас и, путаясь в словах, стал мне объяснять, что не сможет.

Всем нам, особенно в юности, ужасно хочется прибиться к какому-нибудь клану, где бы нас сочли «своими в доску». Кто в «братки» идет, кто в коммунисты, кто в баптисты. Тут даже преферансисты могут попасть, как говорится, «в кассу». Помню свой восторг, когда я обнаружил, что вовсе не одинок в «особенностях». И что многие представители моего вида умны, красивы, образованны... Просто Андерсен какой-то:



Эти прекрасные гордые птицы приняли гадкого утенка в свою стаю...



Тогда у меня просто башню снесло! Потом, правда, выяснилось, что «гуси-лебеди» тоже всякими бывают, их, как в русской сказке, и не любят, и побаиваются. А теперь выяснилось, что я и сам – тот еще «гусь-лебедь»: налетел и унес «братца Иванушку» за тридевять земель...

А вот Ваня – удивительное дело! – скорее тяготился своей принадлежностью к гей-сообществу, всякие дамские клички и прочая «корпоративная лексика» просто не шли у него с языка, никаких судорожных движений бедрами он не делал, и вообще вел себя скованно. Приобщение оказалось для него не столько сладостным и желанным, сколько полным проблем и затруднений, как у неопытного канатоходца. Казалось, еще шаг – и он замашет ручищами, начнет держать равновесие, чтобы не рухнуть вниз. Туда, где с жадно открытыми зёвалами стоит толпа охочих до тела белого, рассыпчатого…

Мы решили не гнать лошадей, а присмотреться и выбрать наиболее безопасный – «безопастный», как говорил Ваня, – вариант. Ну, с точки зрения угрозы нашим отношениям.

Пока ничего, кроме официанта, в репу не приходило.

Был куплен мобильник, чтобы всегда быть на связи. Ванечка быстро освоил нехитрые премудрости пользования им, и с упоением стал то и дело слать мне смс-ки, экономя деньги. Элегантно заканчивать разговор по телефону он так и не научился, все мычал и сопел в трубку. Послания были, в основном, интимного свойства, с упором на то, как он без меня скучает.


Глава 12.

Однажды мы вернулись от Сосульки, где изрядно набрались. Мой «привет из Симеиза» глазел на оригинальную квартиру, слушал разухабистую игру на «клавикордах», задавал робкие вопросы, шарахался от всяческих знаков внимания. Так забавно смутился, когда Сосулька на вопрос: «Где туалет?» очень серьезно ответил: «Туалет у меня платный. Касса здесь». Я попытался пошутить, типа у меня абонемент, годовой, на два лица. Ваня так ничего и не понял и смутился еще пунцовей. Решил терпеть до дома…

Но больше, чем преданность, меня радовало то, что мальчик при упоминании о какой-нибудь книге или там фильме, шептал мне на ухо: «А у тебя это есть?» Горячее желание заполнить пробелы трогало. Решили завтра посетить Третьяковку.

В ипостаси «увещеВаня» он все просил меня пить поменьше, но я тупо упорствовал. Дома борец с чужим алкоголизмом немедленно полез в душ. Возможность делать это в любое время, а не «с… и до…», как в Крыму, ему чрезвычайно нравилась.

И тут позвонила Мальвина. Напряженным голосом она спросила, не видел ли я в последний раз на ее столе конверт, яркий такой. Я плохо понимал, что ей надо, поскольку ничего такого не припоминал. Хотелось спать и еще выпить. Одновременно. И еще я стеснялся пьяной каши во рту.



– А что, пропало чего?

– Да, пропало… Крупная сумма денег, гонорар за выступления заграницей. Я вызвала этот, как его, «Полиграф»…

– Чё? (я уже стал совсем как Ваня, «чёкать»)

– Ну, детектор лжи. Надо, чтобы на нем проверили всех, кто был тогда в квартире.

– Так ведь ключи я отдал соседке. Вы их когда забрали? Ее тоже будут проверять? Ей же за восемьдесят!

– Я тогда задержалась, на другой день забрала. Надо будет – проверим и ее… Ты согласен пройти детектор?

– Да пожалуйста, даже интересно (чтоб ты провалилась со своим детектором!) А вы хорошо искали?

– Все перерыла, во всех комнатах. Нет нигде. Приходи завтра.



Зачем рыть везде, если, по твоим словам, конверт лежал на столе?



Ночью я вдруг проснулся – сон алкоголика чуток, но краток. Ваня забился в угол дивана и тихонько всхлипывал. Я давно уже догадывался, что за внешней мужественностью и серьезностью скрывается очень ранимая и чувствительная душа. Порой трудно было уразуметь, что заставило Ваню загрустить. Плохо спросонья понимая, что происходит, я обнял его, стал гладить и что-то обычное для таких случаев бормотать.

– Я тебя люблю… – Ваня прижался ко мне и затих.

Так. Еще немного, и я сам разревусь. Тем более, что подобное признание от него я услышал впервые. Наверное, несмотря на внимание окружающих, мальчик ощущал себя очень неуютно в незнакомом городе, где не было никого близкого. Я разве что.

Видимо, обыденная жизнь потихоньку лишила меня статуса «прекрасного принца», запихав обратно в толпу сексуально озабоченных вечно выпивших подруг. Не к такому мальчик ехал, полный надежд…

Будущее непонятно, настоящее – шатко, а о прошлом ему, думаю, и вспоминать не хотелось.

Я тогда еще не знал, что Ваня, как собачка чуткий, уловил, что тучи сгущаются. И сгущаются они надо мной.



Сон пропал. Пробормотав: «Спи, мышонок», я уполз на кухню, где решил выпить еще «граммульку» (ну, пару стаканов вина). И как-то само собой, как ступа с Бабою Ягой, сочинилось стихотворение… Почерк, которым оно было записано, напоминал стенограмму партийного съезда или запись в истории болезни. Почерк вообще реагирует на количество выпитого быстрее походки и речи.



Не верится, что это время тоже

Наступит, что уже ползет, как тать.

Ты больше целовать меня не сможешь,

А только лишь читать.

И, значит, губ твоих коснусь я снова,

Шепнешь строку – а это буду я!



Когда бы вправду воскрешало слово

Хоть призрак бытия.



Стукнула дверь – абсолютно голый Ваня, щурясь от света, обнял меня и потянул за руку – спать, бормоча: «Сколько можно пить…». Ему было неловко за свою минутную слабость. Я безропотно подчинился: хотелось бездумно положиться на чью-то добрую волю. Но вид голого Вани привел в действие многие другие желания …

Муза жалобно всхлипнула. Поняла, что теперь не до нее, и упорхнула обратно на Парнас – водить осточертевшие хороводы с Аполлоном, этой генеральной пидрой олимпийского пантеона. Музу можно было пожалеть, честное слово.



Утром, стеная от чудовищного похмельного сердцебиения, я отправился к Мальвине: обследоваться на таинственном «Полиграфе Полиграфыче».

Мрачная, словно полинявшая Мальвина препроводила меня в комнату-кабинет, где уже сидели мужчина и женщина, вооруженные какими-то проводами и зажимами. Я бы не удивился, если бы в углу стоял испанский сапог. Мужчина, пришепетывая, забормотал что-то про «принцип действия» и «стопудовую достоверность метода».

И началась процедура добывания информации. Довольно, надо сказать, занудная. Подключили ко мне эту байду, измеряющую интенсивность и скорость потовыделения и сердцебиения. Задавали дурацкие вопросы типа «Сейчас весна?» и «Вы сидите на стуле?», в дерюжную ткань которых вплетались провокационно-шелковые нити «Сколько денег было в конверте? Десять тысяч? Сорок? Сто?» и «Деньги были в тугриках? В долларах? В рублях?».

Я периодически начинал засыпать, обливался липким похмельным потом, у меня болела голова, во рту пересохло, в виске тупым гвоздем засело горькое сожаление, что согласился на этот бессмысленный эксперимент.

Но я еще горше ошибся – эксперимент оказался отнюдь не таким бессмысленным. Когда меня отпустили, к экзекуторам юркнул муж хозяйки, гнойный прыщ на теле семьи.



Выйдя оттуда, он отозвал меня на кухню. Началось чудовищное, немыслимое, невозможное.



– В общем, так: однозначно это сделал ты. По-быстрому верни деньги, и мы не будем вызывать милицию.

– Да вы что, с ума сошли, ничего я не брал!!!

– Ну, мы люди интеллигентные, под асфальт закатывать тебя не станем, но тогда пеняй на себя, я вызываю милицию, там с тобой по-другому поговорят.

Трудно описать тот кромешный ужас, который охватил меня перед абсолютной нереальностью происходящего. Вот тебе и «тугрики»... Тем не менее, дурная реальность длилась. От кривой и какой-то очень нехорошей, инквизиторской улыбки хозяйского мужа меня физически затошнило.

Я на собственной шкуре понял выражение «как страшный сон». Вы пытаетесь догнать во сне кого-то, допустим – вашего близкого друга, он идет, освещенный светом уличного фонаря, вы ясно видите его спину, и вот догнали, и он медленно оборачивается – и... боже, нет, это же Фредди Крюгер! Вы просыпаетесь, сердце колотится, вы переводите дух, переворачиваетесь на другой бок и вновь засыпаете, и тут вам снится что-то волшебное.

Увы, проснуться не получалось – жуткая гадость, со всей своей внутренней алогичностью, длилась, множа все новых монстров: едва хозяйский муж произнес последнее слово, в дверь позвонила милиция.

Поначалу они показались мне на одно лицо. Предложили проследовать в отделение для дачи свидетельских показаний. Мотивировка была самая тривиальная – здесь неудобно, следственный эксперимент и все такое. И ведь сработало! Я дал себя увести.



«Дура» мне внуки на урне напишут!»



Люди, никогда не соглашайтесь на эту жульническую процедуру, именуемую «детектор лжи»! А когда вас тащат в милицию, постарайтесь хоть кому-то позвонить и сообщить, что с вами. Требовать личного адвоката в нашей стране – дело дикое и непривычное, но будет лучше, если хоть друзья узнают, куда вас тащат!

Юный опер вызвал машину, чтобы доставить меня в следственный отдел. Что за трогательная забота? Вот где надо было насторожиться... Машина все не шла, мы стояли у подъезда, и я мужественно пытался делать независимый вид. Наверное, это плохо получалось. В животе застыл и не хотел таять кусок льда. Я курил одну за одной. Подташнивало, но не от курева и похмелья – от ползучего ужаса, что, как паук-птицеед, карабкался по ноге...

Опер, с вполне оперным именем Руслан, пристально взглянул на меня, и вдруг поинтересовался, не голубой ли я. Бледно улыбаясь, я выдавил что-то вроде возмущения и поинтересовался, почему это он так решил. Вопрос остался без ответа. Еще бы ему не решить, если по утру я напялил на себя зеленые джинсы, оранжевый свитер и фиолетовую куртку! Ну, не дурак? Не «пидор гнойный»? Ведь шел же на допрос, не на дискотеку! А еще бедного Греку высмеивал, с его манерой одеваться! У-у-у… Цветовая гамма позволяла смело обойтись без колготок и перламутровой помады – даже ребенок усомнился бы в традиционности моей ориентации.

Так мальчик-побирушка однажды сказал Фиме в ответ на его сетования по поводу повальной детской беспризорности:

«Зато вы, дяденька, говорите как тетенька!».

Но я совершенно не предполагал психиатрического развития событий. Наконец стало ясно, что машины не будет. Пошли пешком. Руслан таинственно молчал, молчал, и вдруг сказал:

– Да, влип ты крупно, не знаю, как будешь выпутываться.

– Чего это я в-влип?! Я н-ничего не брал! – от растерянности я стал заикаться.

– Детектор показал на тебя, а это, считай, приговор. Ну, ладно, придем, составим протокол…


Глава 13 (в самом деле несчастливая)

В отделении к Руслану присоединился еще один сотрудник, тоже совсем молодой, почти юноша, с гладкими темными волосами и неприятной привычкой смотреть прямо в глаза. Да, конечно, – сначала ты начинаешь отводить взгляд, потом теряешься, а потом и раскалываешься...

Первым делом отобрали документы, записную книжку и мобильник. Деньги – пару тысяч рублей – пересчитали и вернули, врать не буду. Наверное, для подкупа должностных лиц такая сумма показалась смехотворной. Привлекли внимание часы, но интерес к пусть швейцарскому, но ширпотребу, быстро угас.

Я в отупении оглядывал кабинет, забитый старой, обшарпанной – привет от советской власти – мебелью. Конечно, страшного не было ничего, но безликость обстановки, помноженная на ситуацию, леденила душу, превращала во что-то ничтожное, «без лица и названья». Здесь работали настоящие мужики, поэтому не наблюдалось никаких занавесочек, горшков с цветами, ярких плакатов на стенах, присущих дамским кабинетам где-нибудь в бухгалтерии или плановом отделе.

Все было каким-то… безнадежным.

Ветхость мебели словно переносила тебя в далекие годы полного бесправия и произвола. Волнами накатывало отчаяние, вспомнились рассказы моего деда, загремевшего в тридцать восьмом. Как быстро я практически забыл страшные страницы истории. Напрасно…

Руслан, обследуя мой мобильник, первым делом сунулся в раздел «Сообщения». По многочисленным и недвусмысленным эсэмэскам от Вани опер быстро и окончательно укрепился в худших своих подозрениях. Он дико разъярился. Я проклинал свою сентиментальность, не позволившую мне стереть эти свидетельства Ваниных чувств.

Нет, не факт моей ориентации возмутил его. Ну, подумаешь, еще один пидарас попался! Однако неискренность ответов на вопрос стала поводом обвинить меня в злокозненной лживости, из которой сам собой напрашивался вывод: никто другой деньги взять просто не мог. Только я. С этого момента все разговоры со мной разделились по ролям.

«Плохой» опер Руслан запугивал и унижал меня:
– На кичу36, пидор, пойдешь!!! Лет на десять точно сядешь!!! Догадываешься, что там с тобой сделают, пидорок? Всем бараком, каждый день!!! Вась, он же пидор!



«Хороший» опер с царственным именем Василий увещевал и соболезновал:

– Ты нам хочешь сказать, что просто оказался не в то время не в том месте? Сделал свое дело, ушел и ничего знаешь? А как же детектор? Он врать не может! Кто ж еще взял-то? Да брось, Руслан, не приставай к парню, это нас не касается, пусть пялятся, куда хотят…

Но и у того, и у другого получалось, что выход один: сознаться и показать место, где лежать похищенные деньги. А я даже не знал, сколько их там похитили и в чем – в долларах? в рублях?

Звучали провокационные предложения, рассчитанные на мою жадность и глупость:

– Поехали, покажешь, где спрятал! Ну, хочешь, давай поделимся – тебе половину и нам, это ж такие деньги! Господь велел делиться!

– Какие деньги? Я даже не понимаю… – лепетал деморализованный я. – Вы хоть скажите…

– Все ты понимаешь, пиши признание, поедем, поделим, а от этой дуры отмажем тебя, будет знать, как раскидывать где попало! Ну, скажи, что ты просто не удержался – лежали, бесхозные вроде, дай возьму, на меня типа никто не подумает! А? Так ведь и было?

Бога вспомнить не постеснялись, христопродавцы!

Один вопрос расставил точки над ё:

– А ты сколько получаешь?

– Где-то баксов 700-800, но это когда работа есть, я ж не на окладе сижу… – собрался я с мыслями. Лицо Руслана потемнело.

– Вась, а мы с тобой сколько?

Тут потемнело и лицо Василия. Нехорошо так потемнело.

– Я скопил тыщу, все что есть – возьмите, только отпустите, ради Христа… – мелькнула мысль, что можно откупиться от этого кошмара.

Ответом было красноречивое молчание – размениваться на мелочи ядовитые змеи не хотели. Видно, пропавшая сумма и впрямь была велика.

Остался тоскливый осадок от затаенной социальной зависти, которую вызвали размеры моих доходов.



«Многие любят похваляться самыми ужасными страстями, но в зависти, страсти робкой и стыдливой, никто не смеет признаться.»



Возможно, частое общение с теми, кто и в самом деле крал, грабил и убивал, заставляло их относиться ко мне так. Возможно. Но входить в тонкости мироощущения оперов мне было недосуг. Да и просто не получилось бы: вся моя жизнь рассыпалась на глазах...

Сейчас я умом понимаю, что сидящие на трех копейках ребята не могли не почувствовать горькой обиды за свою нищенскую зарплату. Работа тяжелая, со всякой швалью возишься, а тут сидит – сытый, гладкий, приодетый, да к тому же пидор гнойный! И получает в три раза больше. А что делает? Картинки рисует, синенькое с желтеньким сочетает. Где, спрашивается, справедливость? Наверное, их можно было понять. Но в тот день они воплощали зло. Хотя между собой называли «злодеем» меня. Очевидно, так они называли всех мне подобных в этом безликом кабинете.



Я поверил в их утверждения, что отсюда мне одна дорожка – на зону. Я поверил, что показания детектора – доказательство, неоспоримое для суда.

Я поставил на себе крест.

Было жаль бедных родителей, которые, наверное, скоро забьют тревогу и оборвут телефоны друзей. Уведомить стариков не представлялось никакой возможности, да я и не представлял, как стану это делать – отсюда... Вряд ли они вообще переживут этот «процесс о трех миллионах».

Ваня, Ваня... Беспомощный, совсем одинокий в огромной чужой Москве... Он знал только то, что я ушел на объект. В свои сложности я с самого начала его не посвящал, не придавая им большого значения. Ну, пропало что-то на объекте, бывало такое и раньше, как же без этого. Но всегда потом находилось, и все смеялись над нелепыми тревогами и подозрениями…

Человеческие чувства медленно гасли в душе, уступая место затравленному отупению.

И жалости к себе не было – «себя» уже не существовало. Прежний Кузя, всеобщий любимец, удачливый человечек и милый стихоплет, ласковый любовник и затейник, умер.

Вот он, окончательный сценарий развития наших с Ваней отношений: сошел с ума на допросе, выбросился из окна, быстро и очень болезненно, теперь уже точно в разные дни...

На месте счастливчика сидело сломленное отчаяньем и липким страхом существо, лихорадочно пытающееся что-то там объяснить и уже не верящее даже самому себе. Оказывается, очень трудно верить самому себе, когда кругом никто тебе не верит. Все мои попытки выстроить логическую схему криминальных событий успеха не имели. Я и в самом деле стал поглядывать с тоской на окно, припоминая, на каком этаже оно расположено…

Но в арсенале оперов много изощренных способов давления на человека. Иному академическому театру можно поучиться у них: все по ролям, слаженно – ансамбль!

В комнату вдруг ворвалась женщина с лицом мужчины, представилась следователем, испытующе посмотрела мне в глаза и вдруг начала орать, чтобы я писал «чистосердечное», иначе меня отправят под арест в камеру. Где я брал силы, чтобы стоять на своем и не возводить на себя напраслину?Но силы иссякали. Оперный Руслан заявил, что вечером, «когда все разойдутся», меня «…эта… будут ****ить». Я вначале не поверил, но, посмотрев в прищуренные глаза мучителя, понял, что он не шутит.

Вечер настал. В коридоре затихли голоса. Я сидел и вспоминал каждую секунду того злополучного дня, когда привозили витрину, и я должен был видеть таинственный конверт. Смутно помнились какие-то разбросанные по столу бумаги, но мое внимание было приковано к витрине – как бы ее не покоцали... Рабочие в робах возились в углу — я бы их теперь и не узнал... Хотелось поскорее вернуться домой, к Ване... И никакого яркого конверта.

В голове билась фраза, незнамо как задержавшаяся, какой-то литературный кошмар:



«Но над теневой спинкой стула не было теневой головы Варенухи…»



И вот дверь распахнулась, и в комнату один за другим – как волки, след в след, – стали входить молодые парни. Они были разные. Одни ухмылялись, предвкушая забаву. Другие сурово смотрели, разжигая в себе ненависть к несговорчивому «злодею». Начинать никто не решался. Правду говорят, что не всякий человек может слегонца дать в морду. А вот в то, что не всякого можно ударить, не верьте! Всякого…
Но вот в кабинет проскользнул кудрявый парень, довольно смазливый, похожий на Леля37 из оперы «Снегурочка», с широкой кривой улыбкой. Главный «оперный гиммлер». Этот в морду дать мог. Казалось, мог и просто убить ни за что.

Все оживились.

Он подошел и с размаху залепил мне по шее так, что я упал со стула.

Так уж случилось, что мне никогда в жизни не приходилось всерьез драться. Один раз на улице, ночью, напали обкуренные хулиганы, попытались дать бутылкой по голове, но промазали. Сорвали куртку, где был кошелек с мелочью и убежали. Или это я убежал? Остальные конфликты разрешались на вербальном уровне, вполне интеллигентно. Таким вот недотепой я рос и жил. Никто не учил меня «держать удар» в буквальном понимании.

Дальше помню плохо, какая-то суматошная свалка, я валялся на полу, прикрывая голову, кто-то держал меня за ноги, кто-то бил по пяткам допотопным гаишным жезлом, деревянным, в черно-белую полоску. Я обратил на него внимание еще днем, но не думал, что это – орудие пытки. Кроссовки на толстой подошве поначалу защищали от боли, однако их с меня скоро стащили. Стало больно. Очень.



Обер-опер, вошедший в раж, заорал:

– Давайте его трахнем, вот этой палкой!!! У кого презерватив есть?

– Да он же пидор, ему ж это в кайф только! А зачем тебе резинка?

Можете не верить, но у меня, избиваемого и смертельно испуганного, вырвался хриплый смешок. Я как-то очень живо представил себе и процесс изнасилования палкой регулировщика, и сладострастные крики, как в порнухе:



«O, ye-e-e! Fuck me, deeper! Lick my balls! Suck my big dick!! O, ye-e-e».



До сего момента мне и в голову не приходило, что кошмар может иметь сексуальный оттенок, что этих парней можно рассматривать как своего рода «партнеров». И что, напялив на деревяшку презерватив, они еще собираются предохранять меня от зачатия. Или деревяшку от возможных болезней?

Откуда-то из прошлой жизни всплыли филигранные порно-картинки Tom of Finland, где то и дело изображались зажигательные сцены соития преступников и стражей порядка.

Напрасно я засмеялся. Это еще больше разозлило алчущих истины. Они усадили меня на стул, положили лист бумаги с ручкой и стали требовать «чистосердечного».

Я был почти полностью деморализован и сказал, что согласен написать все, что угодно под их диктовку. Ко мне вновь протиснулся «оперный гиммлер». Он сел напротив и стал бить меня проклятым жезлом то по коленям, то по голове: очень больно, но не до потери сознания – следов они предпочитали не оставлять…

– Пиши, сколько взял!

– Да я не знаю, сколько там было-то, я ж в глаза этих денег не видел, я ничего не брал, но вы скажите, я и напишу...

Последние слова вывели садюгу из терпения.

– Вспоминай, ****ь, сука, пидор!!! – заорал он, брызгая мне в лицо слюной, и принялся методично наносить чертовски чувствительные удары. Я, как мог, увертывался, защищался руками, но что писать, хоть убей, не знал. В мозгу крутилось: «Подпишу что угодно, потом отопрусь! Признался под пыткой! Как же у него изо рта несет…»

Фашистов между тем совершенно не устраивала высосанная из пальца «филькина грамота». Очевидно, я должен был точно указать сумму и прочие подробности. Сам. По доброй воле. В светлых слезах раскаяния.

Они менялись, продолжая лупить меня, кто от души, кто вполсилы.

Теперь я понимаю, что среди них были сердобольные – те и пальцем не тронули. Стояли, смотрели, прятали взгляд. Некоторые, верно, вообще не пошли на экзекуцию. Но были и садисты, палачи по призванию, по склонности души. Надо было видеть их рожи, полные сладострастного пыточного восторга: да просто кончали в штаны от возбуждения!



Я сидел и заслонялся руками от проклятой палки. Вдруг, как по волшебству, все прекратилось. Утомились, видать. По их разговорам я понял, что практически все живут в Подмосковье, и надо еще добираться домой.

Пришло время новой казни – меня повели в «обезьянник».

Главный садист дал напоследок затрещину, но уже без ярости, с ленцой, «для порядка». Меня завели в клетку и заперли. В других клетках смутно угадывались лежащие тела. Временами оттуда доносился невыносимый смрад. Меня, надо думать, просто пожалели и не заперли в одном «обезьяннике» с задержанными бомжами. Персонал не проявил никаких эмоций по моему поводу – ни злости, ни любопытства. Я для них был не человек. «Злодей».


Ад – это место, где плохо пахнет и никто никого не любит.38



Мне досталась клетка с высокой узкой, жутко неудобной скамьей: ни сесть толком, ни лечь. По полу дул ледяной сквозняк, там тоже не ляжешь. Наверное, такой закуток выполнял здесь функции карцера.

Ничего они меня, суки, не пожалели!

Я, хоть и поставил на себе крест, но помнил, что означает старинное русское слово «пиелонефрит». На полном серьезе я раздумывал, как устроиться и не заболеть, ведь впереди меня ждали другие испытания. Здоровье было необходимо. И то, что я это понимал, вселяло надежду.

Кое-как, постоянно меняя положение тела, я стал пристраивать свою «кормилицу», которой не досталось полосатого жезла. А тело уже начинало ныть, и всякое движение вызывало боль.

Да, кому-то подобные наказания покажутся чепухой: подумаешь, съездили пару раз по шее, попинали слегка печенку и палкой «пощекотали». Согласен, бывает хуже, но мне и этого хватило.



Когда-то в детстве мне от простуды парили ноги в горчичной ванночке. Мама подливала в воду кипяток, я начинал орать, а она приговаривала: «А Зоя Космодемьянская?! А Уля Громова?!!»

Вот так и я в кутузке стал убеждать себя, что ничего уж такого страшного не произошло. Пока. Страшное скрывалось в этом самом «пока».



Я то присаживался, то принимался ходить, то просто стоял, умудряясь еще и читать, чтобы ни о чем не думать. В моем рюкзаке нашлась книжка – про ацтеков, археологию, находки и догадки. Прочитанное со свистом тут же улетучивалось.

Нет, я с тех пор не начинаю плакать при виде книг по археологии. И, сумрачный, не выбегаю из комнаты, когда по телеку идут сериалы про истерически благородных ментов. Зачем же? Читаю. Смотрю. Только стал обращать внимание на слова «комплиМЕНТ», «ассортиМЕНТ», «МЕНТалитет». Мы окружены сплошными ментами и не вырваться из ментов…

Очень хотелось курить. Но никого не было, все спали, так что пришлось терпеть. Цинично дымить за решеткой мне, законопослушному, и в голову не пришло…



«Философия торжествует над горестями прошлого и будущего, но горести настоящего торжествуют над философией.»



Совсем под утро я, дрожа от холода, забылся тяжелым сном, в котором все решал сложную дизайнерскую задачу: на объект привезли, как часто во сне бывает, что-то непонятное, но не того цвета… Страшная реальность не пробилась в подсознание, не завладела разумом. Это был еще один хороший признак.


Глава 14.

Рано утром меня разбудили и повели снимать отпечатки пальцев и фотографировать анфас, профиль и так далее. Я был до предела измотан и едва соображал, что вокруг происходит. Но в существо, выкусывающее у себя блох и жалобно скулящее, все-таки не превратился.

Процедура была долгая, неприятная, долженствующая еще раз подчеркнуть мой статус преступника. Но парень, ответственный за это дело, внимательно меня выслушал и, похоже, поверил, что я ни при чем.

– Не боись, не 38-ой год, – сказал он и чуть грустно улыбнулся. Серые глаза смотрели на меня серьезно, без презрения и так напомнили мне глаза Ванюши…

Ага, не 38-ой…

Волна горячей благодарности затопила мое истерзанное сердце. И она совсем захлестнула меня час спустя, когда он действительно стал убеждать своего толстого кряхтящего начальника, что я не похож на вора. На свете еще остались нормальные люди!

Но начальник с гитлеровским «каплеуловителем» под носом не поверил моему неожиданному адвокату, а стал опять с брезгливой миной спрашивать: «А тогда кто?».



Кого поймали, тот и с****ил.

Кого полюбишь, тот и мил.



Меня вновь водворили в постылый кабинет.

Второй день в кутузке позволил мне немного отвлечься от печальных мыслей и понаблюдать за делопроизводством этого заведения.

Должен сказать, что я увидел моих палачей совсем другими глазами. К ним приходили обманутые аферистами граждане, и они встречали сочувствие и адекватную реакцию. Появлялись студенты, потерявшие по пьяни документы, и им тоже была оказана реальная помощь. Спокойно и вежливо, «без шума и пыли» опера успокаивали напуганных и утешали расстроенных.

Шум был вчера, когда из меня пыль выколачивали.

А я тихой цветастой мышкой сидел в углу, и посетители думали, что это, верно, какой-нибудь журналист-криминальщик из «желтой» газетенки. Все инциденты сопровождались чудовищным количеством официальной писанины. Я просто не мог поверить: душевные, работящие ребята! Дружить и дружить с такими!

Они со мной даже бутербродами поделились!

Абсолютные злодеи существуют только в классических детективах. Какой-нибудь профессор Мориарти. Наверное, потому этот жанр и является литературой второго сорта. В жизни все перемешано. Когда витаешь в философских эмпиреях, это еще как-то можно понять, но когда тебя сначала бьют, сажают в «обезьянник», а потом кормят мамиными бутербродами, то житейская мешанина чертовски дезориентирует. В контексте вчерашнего произвола самое что ни на есть человечно-элементарное начинало казаться каким-то нравственным подвигом и категорически не вязалось с пытками.

Когда «оперный» долг не взывал к священной жертве, их лица становились вполне симпатичными, порой дурашливыми, порой серьезными. Смеялись они очень заразительно и забавно ругали матом какие-то распоряжения начальства, по их мнению, совершенно нелепые.

Нормальные ребята!

Но периодически Руслан бросал в мою сторону суровый волчий взгляд и напряженным голосом спрашивал:

– Ну, что, не надумал? Думай, думай, вечер скоро. Сам поймешь, что вчера тебя пожалели. Считай, вообще не тронули! Но сегодня все будет по-другому…
После этих слов всяческие умиления "стокгольмского синдрома" резко пошли на убыль.

В кабинет вошел «хороший» опер Вася и сказал непонятное:

– Прибыл как миленький!

– И чего? – спросил Руслан, оживившись.

– Да с ним сейчас главный беседует.

– Дружка твоего допрашивают, он быстро нам скажет, где ты деньги держишь, – и Руслан испытующе посмотрел на меня, надеясь увидеть растерянность. Увидел.

– Какого еще дружка? – я ничего не мог понять.

– Да как его… Мыша твоего. «Скучаю, целую, твой Мыш», – и опер заржал. – А не скажет, мы его трахнем на твоих глазах! Сам расколешься.

Я вспомнил про отобранный мобильник, послания в нем и похолодел. Они вызвали Ваню. Сюда. Наврали с три короба. Бедный мальчик, конечно, примчался, меня спасать. Допрашивают. Абзац.
На меня напал ступор. Наверное, я в тот момент (мент!мент!) был способен лишь бормотать, как Марья-искусственница39:



Что воля, что неволя – все равно, все равно…



Тут действительность окончательно потеряла реальные очертания, а время остановилось. Я бы не удивился, если бы сейчас ввели Ваню, и у него было бы две головы.

Наконец, в дверях появился Иван, ведомый Русланом. Голова была одна, с лицом серым как потолок в кабинете. По его отрешенному взгляду стало понятно: мозги ему прополоскали как следует. Он поверил, что я вор. Он поверил, что приехал в Москву к «злодею». А что я хотел? Мальчик знал меня без году неделя и вдруг солидные чины ему в один голос говорят: твой дружок – ворюга! Он же маленький, где ему против них выстоять, если уж я не выстоял – согласился подписать чё хошь…

– Переговорите друг с другом, так и быть, – сказал Руслан и все вышли.

«Что у них тут, подслушивающие устройства, что ли?» – пронеслось в мозгу. Я устало прикрыл воспаленные глаза. Оправдываться не было ни сил, ни желания.

Но Ваня вдруг обнял меня и зашептал:

– Знаешь, они про этот, ну, лживый детектор рассказали, прямо по их выходит, что типа ты, и только ты мог взять эти деньги! Все спрашивали, «не делал ли ваш друг дорогих покупок?» А я им и говорю: да вы чё, да как же, если он давеча у друзей занимал при мне.

И Ванюша схватил мою руку и сжал ее так, что косточки хрустнули. Лапа-то у него о-го-го!

Я вспомнил, что намедни и в самом деле занял у Сосульки сто баксов на недельку, под грядущие доходы. Ванька разговор слышал.

То есть он не поверил и защищал меня!



Я воспрял? Нет – воспарил!

И откуда-то сверху, из заоблачных высот, где, по моим подсчетам, и обитают вера, надежда, любовь, взглянул на маленькую Землю, на проклятый «казенный дом» с безликим обшарпанным кабинетом, в котором сидели двое и опасливо тянулись друг к другу…

Конечно, опасливо – не в гей-клубе небось!

В воздухе запели цимбалы и тромбоны, розы и лилии источали ароматы, горизонты сулили перспективы…

Ад был побежден!



– Да ничего я не брал, не верь ты этому жулью с детектором! – донесся до меня откуда-то снизу мой собственный ликующий хриплый шепот.



Вот когда в тебя верят, несмотря ни на что, жить можно и даже нужно! Ты просто обязан жить и быть счастливым! Иначе получается нечестно.



Но обняться нам не дали. В кабинет вернулся Руслан в сопровождении дамы-следователя с мужским лицом.

– Встаньте! – приказала она мне. Ваня растерянно остался сидеть.

Дама окинула меня долгим пристальным взором – таким обычно подглядывают за чужими окнами – и вдруг объявила, что меня и «моего товарища» отпускают домой. С обязательством завтра явиться на допрос в качестве свидетелей. Что уж там Иван мог засвидетельствовать, понять было трудно. Почтение?

Руслан внимательно наблюдал за нашими лицами, поигрывая обшарпанной полосатой деревяшкой, которой так и не довелось стать фаллоимитатором.

Наверное, никогда в жизни я не испытывал подобной радости. Облегчение, благодарность(!), заскорузлый ворох надежд – все ожило, зазеленело, заколосилось в душе.



И в руке жестокосердого московского опера расцвел милицейский жезл…

Я наконец прослезился. Захотелось громогласно кричать «Служу Советскому Союзу!», «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!», «Ура-а-а!!!» или что-то в этом роде.

Ваня хлопал глазами, он медленно въезжал в хитросплетения российского крючкотворства.



Но радость моя была столь же ликующей, сколь и преждевременной.


Глава 15

Когда вуай-юристка строевым шагом вышла, мы с Ванюшей потянулись за ней следом. Сказано же: «домой!».

Но Руслан во мгновение ока оказался у нас на пути и зло прошипел:

– Куда?! Здесь я начальник! Ты что там говорил про «штуку» баксов? Сам пообещал. Давай.

– Но она же у меня дома… Можно я завтра, когда приеду, привезу? – За дурака меня держишь? Поехали к тебе, я на колесах. Иначе останетесь тут. И будет, как вчера, только хуже. Гораздо. А за твоего я вообще… не знаю, что с ним сделают…

По его словам выходило, что те самые педерасты-насильники, которыми стращают трепетных, беззащитных натуралов, окопались именно в оперативном отделе милиции.

Я сулил деньги не для того, чтобы меня держали в обезьяннике, били, допрашивали Ваню и впаривали ему, что я вор. Но спорить было бессмысленно.

Какая все же прекрасная память у блюстителей закона!

Нам быстренько вернули документы, мобильники, записную книжку и вручили повестки на завтра.

Мы поехали. Вчетвером – Руслан для верности прихватил «доброго» опера Васю. Попытки прогнать ненужного свидетеля Ваню провалились, он встал насмерть: еду с вами и все тут!

Время и жадность поджимали, пришлось операм пойти на риск. Обезопасить себя они попытались способом классического шантажа: показали ксерокопию моей записной книжки, и пригрозили: ежели что, у моих друзей будут неприятности. И чтобы не вздумал к врачам идти с побоями – хуже будет.

Судя по продуманности действий, процедура изымания денег была ими отработана до мелочей. Один остался на этаже, другой вошел в квартиру, смотрел, как я доставал заначку – из мешка с трусами.

Казалось, кошмар миновал. Я, прощаясь, машинально протянул Руслану руку. Он со странной усмешкой взглянул на меня – наконец поднял глаза! – и руки не подал.

Я б еще целоваться полез, дурак набитый!

Но вот дверь за доблестными стражами порядка закрылась, и мы остались стоять в прихожей. Я уткнулся Ване в плечо и почувствовал себя маленьким мальчиком. Мы поменялись местами – теперь он стал старшим, утешал, шептал что-то ласковое, был опорой.



В народе говорят: «Что на небесах искал – то на земле нашел». Это я про Ванюшу.



Накатило все сразу: усталость, боль от побоев, ощущение немытого тела.

Я позвонил родителям, которые начали уже волноваться, придумал какие-то дела, короче, успокоил.

Полез в ванну да и уснул там. Ваня стал ломиться – испугался, что не отвечаю. Оказывается, он сварганил что-то пожрать, но кусок в горло не лез. Надо было выпить, но пить я не мог абсолютно, даже вид спиртного был отвратен.

Раздался телефонный звонок, показавшийся оглушительным. Это искал меня истерзанный волнением Фима. Мы с ним привыкли созваниваться каждый вечер, а я вдруг пропал…

Удивительное дело: он не охал и не причитал, а очень конструктивно дал телефон знакомого адвоката. Потребовал, чтобы без него я и не думал являться завтра на допрос.



«Дружба – понятие круглосуточное.»



Было уже совсем поздно, но голос адвоката веял утренней свежестью. Он моментально усек суть. Сказал, сославшись на богатый опыт, что скорее всего нигде ничего и не пропадало, а оборотистая Мальвина решила или прикарманить казенные деньги, или «покрутить бабки». Если сумма была действительно внушительная, то и набежало бы немало, особенно если, как он выразился, «крутить по-черному».

Я уже ничего не соображал, впору было спрашивать адвоката: «Какие бабки? Новые русские?». Даже для закулисно-эстрадных сплетен это было круто! Обокрасть себя самое!

Все, больше сил не было, хотелось покоя. Покой нам только снится. Я хотел сниться. Я хотел выпасть в осадок из грязного раствора, именуемого «жизнью».

А наутро на месте суровой дамы следователем оказался опять-таки молоденький парнишка, несколько оробевший от появления адвоката со всеми регалиями и аккредитациями – или как это у них называется?

Адвокат, впрочем, тоже был довольно молод. Но, к счастью, все Кучерены, Резники и Падвы вместе взятые, не смогли бы затмить его по части апломба.

Вспоминаю молодость участников событий, и на ум приходит: может, я стал жертвой подростковой неуравновешенности, а не профессиональной оперативной разработки?

Руслан перед допросом встретился нам в коридоре, сразу определил, что я – с адвокатом, мгновенно сориентировался и сделал морду тяпкой, типа нас не знает. Гад. Но волевой взгляд предательски метнулся.

Следователь согласился с мнением обладателя аккредитаций, что Мальвина совсем не похожа на особу, разбрасывающую крупные суммы где попало и забывающую, куда что положила. Богемной рассеянности в ней не было и тени. Ну, а показания детектора лжи вызвали у них откровенные усмешки. Оказалось, это вообще не доказательство, и им можно разве что подтереться. А я чуть в окно не выбросился, чучело впечатлительное. Во жулье!

Адвокат охотно объяснил: выпитое накануне сыграло роковую роль на допросе – мои реакции нарушились, датчики стали все путать и нести околесицу. Ну, понятное дело – разве можно допустить, что вся система сыска у нас несовершенна.

Конечно, всегда и во всем в нашей стране виноват алкоголизм!

Беседа закончилась дотошной проверкой протокола, где я расставлял запятые и правил ошибки. Адвокат попросил вписать туда еще пару пассажей насчет мужа хозяйки, типа «мстительный» и «злонамеренный». Что я и сделал с невыразимым удовольствием.

Допрос Вани занял полчаса и был совсем уже декоративным, для отписки. Адвокат не счел нужным присутствовать при этом юридическом гламуре и откланялся. Дабы не увеличивать гонорар вдвое.



Конечно, возникает справедливый вопрос: «А кто же деньги-то скоммуниздил?» Однозначного ответа нет и по сей день.

Уже потом, много дней спустя, мне пришлось встретиться с Мальвиной и передать ей какие-то документы по квартире. Я стоял и ждал ее у метро, как вдруг от стены отделилась тетечка очень средних лет, в скромном ситцевом платье, и тихим голосом произнесла мое имя. Никто не признал бы в ней самоуверенную бизнес-вумен, светскую львицу и обер-злодейку!

После вручения бумаг мне пришло в голову посоветовать ей отправить шофера за уже оплаченными стеклянными полками, которые я не успел получить.

– Шофера?! Да это ж он деньги взял! Он и другие суммы украл, я с ним передавала, так концов нет! Я уже и заявление написала, да что толку, доказать-то ничего не могу…

– А вы его давно знаете? – выдавил я.

– Да столько же, сколько и тебя. У него ни прописки московской нет, ни жилья, все врал! Зато детектор-то ведь прошел «на ура»! Вот так…

Я не особенно поверил ей, но в словах прозвучала неподдельная боль. Каково ей было понять, что ее, возможно, ограбил тот, кому она так доверяла? «Взял суммы». Бог с ней, отыгравшей свою зловещую роль в моей жизни! Надеюсь, эта мутная личность навсегда растворилась в необозримой стае акул эстрадного бизнеса.

Любителям детективного жанра придется обломаться: никаких трупов, загадочных тайных орденов, тамплиеров и масонов не будет. «Мелкая сучь», приключившаяся со мной – история совсем другого рода.



Мы вышли из отделения милиции. Судорожно закурили и побрели по улице куда глаза глядят. Решили отметить освобождение в каком-нибудь скромном заведении. Денег на дорогое уже не осталось – одни долги.



В кафешке Ванечка увидел объявление: «Требуется…» Далее шел список столь подробный, что было непонятно, кто эти-то блюда готовил. Он оперативно (тьфу, гнусь!) потопал к администрации. Вернувшись, сказал, что его согласны взять официантом.

Я еще только соображал, в какой финансовой жопе оказался, а мальчик уже все вычислил, и решил стать кормильцем. Жить стало лучше, жить стало веселее!

Но пить не хотелось, вид спиртного по-прежнему вызывал отвращение. Образцово-показательно, как на комсомольской безалкогольной свадьбе, мы залакировали антрекоты компотом. Попутно отметив, что у мяса странный привкус, и, очевидно, «кот» в слове «антрекот» присутствует отнюдь не благодаря причудам русского языка.

Домой решили ехать на троллейбусе. Я смотрел в окно, вертел в руках одноразовый талон и вспоминал ту блаженную пору, когда счастье можно было купить у кондуктора. Когда все было хорошо и светло.

Помните «счастливые билетики»? Теперь их можно приобрести разве что в пригородных автобусах... В шестизначном числе сумма первых трех цифр должна была совпасть с суммой последних. Выпадало такое редко, и чудо-билетик полагалось съесть, чтобы не упустить счастье. Я всегда брезговал совать в рот подобное. Может, все-таки стоило? Не попал бы в такую передрягу… Эх, надо было нажраться счастья на всю оставшуюся жизнь!

Мною даже создавалась, да так и не создалась «формула счастливого билета». Я выводил какие-то уравнения, будто счастье можно заковать в скобки и возвести в степень. А оно не заклинается каббалистикой цифр, счастье – это спокойно ехать по Москве домой, а на твоем плече дремлет не спавший всю ночь Ваня, а мобильник разрывается от звонков Фимы, сходящего с ума от волнения.



– А следователь хорошенький?... И адвокат тоже?!... Я ж его не видал никогда! У меня такой жопы, как у тебя, не было, ты же знаешь... А эта сволочь даже не поздоровалась?... А он тоже хорошенький?... Никакой или ты не въехал? Ну, да, тебе не до того было, конечно... А мой батоно все едет, никак не приедет… Как та улита – когда-то будет… Да, тебе же деньги нужны!... Ты кодироваться хочешь?!... В смысле, от зависимости? Смотреть больше не можешь?... Правильно… А я с кем пить буду?! ... Да и подумаешь – зависимость! У тебя-то?! Нет, дам, ты что!... Ну, до вечера!



На свете нет ничего вечного: ни любви, ни счастья, ни жизни. Это знают все. И вечно вот так ехать в троллейбусе никак не получится. Скучно станет. Да и туалетов в троллейбусах нет…

И все-таки я схватил сказочную птицу за хвост, и в руках осталось ее мерцающее волшебное перо, и оно нежными бликами разгоняет сумрак недавних событий.




--------------------------------------
Примечания
--------------------------------------

1 ЗППП – заболевания, передающиеся половым путем

2 И не сиськи это вовсе, а бычьи яйца, подношения верующих! Тьма египетская! (Примеч. Фимы)

3 Сам ты уродился! Я — создан! (Примеч. Фимы)

4 Некогда очень распространенная марка водки. Как и многое в новой России, быстро потеряла качество и в широкой продаже больше не встречается.

5 Цитата из стихотворения Новеллы Матвеевой.

6 Ли-сын-ман – южно-корейский диктатор, в имени которого особенно интригует довольно-таки еврейское окончание «ман».

7 Кузя, а почему ты так невнимателен в пожеланиям трудящихся? Стрейзанд на последнем своем юбилее публично заявила, что она теперь Барбра! (Примеч. Владика.)

8 А ты, чумичка, еще и там блистать захотела? То же мне, Зинаида Гиппиус! (прим. Фимы, которому что Фуко, что Фуке)

9 Ты чё, дура, хотела бы, чтоб его загнобили в этой деревне за дружбу с тобой? Нет, ну видала я дур… (прим. Фимы)

10 Из В. Ф. Ходасевича («Соррентинские фотографии»)

11Старая дева — не возраст, а состояние души! (примеч. Фимы которому не худо бы вспомнить о состоянии тела).

12 Николай Гедда – знаменитый оперный тенор, действительно имеющий русские корни.

13 Какая ж ты все-таки надутая снобка, - жуть! (прим. Фимы в образе Статуи Свободы)

14 Похищено у И. Ильфа и творчески переработано.

15 Не пойму, что нашли в этом хай-теке! Стекло, металл, неуютно – какой-то пятый сон Веры Павловны! (прим. Фимы)

16 А что кастратам еще делать, как не драть обои? Пожалей лучше бедного кота! (прим. сердобольного Фимы)

17 Целлюлита у мужчин не бывает! (прим. Фимы, вспомнившего о гендерной принадлежности гостей)

18 Семенящее движение в балете.

19 Восхищаются, как же! Ты ему: «Джонатан Свифт», а он, гад, поправляет: «Свифт — это Сузуки!»

20 Интересное, кстати, это старинное русское слово – «грудь». В отличии от английского, где женская и мужская грудь обозначены разными словами, русский язык в этом отношении твердо стоит на позициях аморфного унисекса. Согласитесь, что сказать «в их груди», значит предположить, что там одна анатомическая грудь на всех, над которой реет призрак сиамского недоразумения. А сказать «в их грудях» - ну, и сразу возникает противный образ сисек до колен…

21 Сколько лет прошло, а слова Маргариты Львович из фильма «Весна» остаются постыдно актуальными…

22 Пользуюсь этим сомнительным термином, никаким маргиналом себя не считая.

23 Котелок обзывает сковородку «черной» (английская поговорка).

24 Еврисфей – недоношенный царь Микен, посылавший Геракла на его знаменитые подвиги. И как он только попал в цитату из Пушкина? ;

25 Лысенко Трофим Денисович - сталинско-хрущевский мракобес, воспитывал картофель «в отвращении к фитофторе».

26 Хочу, наконец, объясниться. Окончательно избавиться от корпоративной лексики не получилось. Матильда и иже с ней – прозвища настолько гендерно однозначные, что писать о них в мужском роде я отказываюсь! «Матильда, пришедший» – ну, бред! Пусть уж она приходит, хоть каждый день. Исключение сделано лишь для гендерно-загадочной Сосульки, которая в процессе повествования то и дело «перестилает свой пол».

27 Твою книгу он точно выкинет в помойку! Я-то его знаю! (Прим. мстительного Фимы)

28 Не подумайте дурного. Эта витрина предназначена для всяких сувениров и дорогой посуды. Возможно, для призов, которые хозяйкин муж получал в юности. Такие обычно – бывшие спортсмены, ведь за что-то она его полюбила к -

29 Опера композитора А. Берга. Для любителей «мотивчиков» – серьезная травма.

30 Опера композитора Л. Десятникова, серьезное испытание для одержимых моральной чистоплотностью.

31 Это Верди-то скучный?! Ну, и тьма же ты была египетская, Кузя! (прим. Фимы, решившего, что интеллигентный человек оперу любить просто обязан)

32 Дебелый – компьютер обозначает это как «слово с ярко выраженной экспрессивной (негативной, иронической) окраской. Надо Сосульке сказать, он дебелых как раз обожает…

33 С/м – это что, свежее-мороженная? Нагородила ты, мать моя, какой-то философии над тушкой несчастной камбалы! Заносит тебя не в ту степь! Ты про чувства пиши, а не про рыбу! А то акынствуешь тут… (прим. Фимы)

34 Похищено у какого-то очаровательно-остроумного советского академика.

35 Топтался бы ты в общественном сортире, мой золотой, да сновал по плешке,если бы не эти самые «валькирии»! И никакой тебе отмены статьи, и никаких тебе клубов и саун!! Самый умный, да?! (Примеч. Фимы, по-прежнему инспектирующего сортиры г. Москвы).

36 Кича – тюрьма или зона, я плохо разбираюсь в блатных терминах. И не хочу разбираться. Но «хочу – не хочу»… не в санатории!

37 Лель – прекрасный пастушок, сельская разновидность Казановы. Эту роль обычно исполняют толстые тетки. Если в голову приходили такие сравнения, значит, я еще не сломался окончательно.

38 Кому из святых Терез принадлежит это высказывание, уточнить затрудняюсь.

39 Это где Квак, тетушка-непогодушка и кривда-бабушка? А почему «искусственница», там же искусница? Ах да, ты ж у нас, прости, знатная каламбуристка при Мещанском женсовете! (Примеч. Фимы)


06 июн 2018, 08:12
Профиль Cпасибо сказано
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ 1 сообщение ] 

Часовой пояс: UTC + 3 часа



Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Найти:
Перейти:  
Рейтинг@Mail.ru
ГЕЙ ФОРУМ GAY LIFE - общение и знакомства на гей сайте, гей новости, гей библиотека, рассказы и истории геев, гейлайф, гей видео фильмы клипы и развлечения