Текущее время: 23 июн 2018, 17:24

Часовой пояс: UTC + 3 часа


Добро пожаловать! Регистрация! Правила Форума!


Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 24 ]  На страницу 1, 2, 3  След.
 Люби меня как я тебя. Часть первая. 
Автор Сообщение
Бывалый
Бывалый
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 21 апр 2018, 15:24
Сообщений: 63
Пол: Мужской
Очков репутации: 1

Добавить очки репутацииУменьшить очки репутации
Сообщение Люби меня как я тебя. Часть первая.
(Сноски в конце произведения)
---------------------------------------------




Любовь – это то, что случается между мужчинами и женщинами, которые не всегда понимают, кто из них мужчина, а кто женщина.

С. Моэм



Carpe diem – лови день!




---------------------------------------------
Глава 1.

– Мне в школе говорили, что тела расширяются при нагревании, но чтобы настолько…

Я с некоторым трудом разлепил опухшие после вчерашнего веки. По скалам мимо проскакала костлявая Зинка, размахивая своими первичными половыми признаками. Где только силы берет, кобылища? Даже не кобылища, а сивый мерин. Потому что врет!!! И вовсе я не толстый!

– У меня сегодня много тела… – попытался я переврать Ахматову и обронить что-то величественное, но получилось из рук вон плохо. Сказывалась неумеренность в употреблении. К сожалению, не только горячительных напитков. М-м-м – промычал я про себя, вспоминая, кого именно и как прошлой ночью употребили…

Башка болела, во рту был свинцовый привкус местного портвейна. Пить его – занятие довольно увлекательное, однако это мерзкое послевкусие… Эх, надо идти, вернее, ползти по скалам за пивом, бережно спрятанным в тени под скалой. Проклятые скалы! До них и в приличном состоянии не просто добраться, а уж в моем-то…

Ну, так и есть – рядом с вожделенными запасами уже устроилась с бутылкой моя любимая подруга Фима, раскинув на какой-то обдергушке стилобатные1 части внушительного тела. С ней злоехидная Зинаида что-то не позволяет себе сомнительных намеков! Еще бы -- ведь Фима даже в гордом одиночестве представляет собой "несанкционированный массовый митинг".

Как-то по ящику я услышал выражение «самочка моржа». Понял, что обсуждали именно Фиму. Если, конечно, у моржей бывают рыжие кудри, бордовые панамки и еврейское происхождение.

Постанывая, я смиренно приблизился к морже.

– Дай глотнуть, корова!

Семитские глазищи окатили меня презрением. Разговаривать волоокая моржа не пожелала.
Но глотнуть дала.

Мстит, что ли, за вчерашнее?

Дело в том, что минувшей ночью ни один из призванных на вакханалию гостей не уделил должного внимания ее красоте и таланту, не разглядел за надраенным фасадом неизбывную грусть. То есть категорически. Она и в линялых хозяйских занавесках пела под Аллу Борисовну и плясала под Борю Моисеева. И острила под пожилую еврейку. Ну, пыталась, ведь каждому при взгляде на Фиму станет ясно, что данный экземпляр – еврейка еще вполне молодая. Разумеется, лезла ко всем с настырными брудершафтами.

Но никто ее, каналию, обесчестить не хотел. Утром мы нашли дрыхнущую мертвым сном подругу в саду на топчане под старой шелковицей, бесстыдно нагую. Ну, если не считать многочисленных серебряных цепок, перстней и браслетов. Мы, как водится, хором пропели над ней нашу утрешнюю «Тома, Тома, выходи из комы», и стали звать на пляж «девственницу, которую никто не пожелал».

Фима была как-то странно тиха. Даже задумчива. Но не от раскаяния. Не-ет, она просто давилась, бедная, от обиды. На всех. На жестокосердых женихов (подумаешь, Воркута засратая!) На счастливых избранниц (суки бездарные – «ни петь, ни танцевать не знают!») На персики в саду (они, итить вашу мать, когда-нибудь поспеют?) На то, что надо тащиться на пляж (голых жоп я там, что ли, не видала?!)

Тем не менее, к морю эта подлюка поперлась.

– Вот же змея! – взыграло во мне ретивое. – Чего дуешься? Я, что ли, виноват, что ты пить не умеешь?!

– Замолчи, мерзкая! – просипело существо, обделенное личным счастьем и общественным сочувствием. – Вчера, небось, насладилась, а меня, значит, на мороз, за подснежниками?! – и Фима попыталась взглядом василиска превратить меня в кучу того, чем я, по ее мнению, являлся.

Если честно, хотелось пива, а не ругаться. В мешке, помнится, была еще пара бутылок.

Я целился телом под камень, боясь промазать. В моем вестибулярном аппарате давным-давно сели батарейки. А незлопамятная Фима уже жарко шептала мне в ухо:

– Ты во-о-н с тем знакома? Классный! Чур, мой! Какие бицепсы-трицепсы! Прямо качок брутальный, итить твою!

– Чур меня! – подумал я, сыто потягиваясь и вспоминая минувшую ночь. – Эх, дура ты, Фимка, дура. Брутальный! Смотри, как покрывало стелет изящно. А что до мускулов, – так у него, верно, косметичка с рюкзак, ты такую потаскай... впрочем, кому это я говорю: у тебя она с чемодан! Где твои бицепсы, Фима?

Было ясно, что Фима опять лихорадочно грезит о счастье.

Любимая подруга привычно обращалась ко мне на «ла». Типа «я взя-ла», «ты выпи-ла». Подозреваю, что, в отличие от меня, она себя тоже на «ла» кличет, – в глубине души. Вот ведь у нас язык сложился! А чего стоят такие словечки, как «подруга», «девка» и «сестра»? Иной раз сами не понимаем, про кого речь-то идет. Приходится переводить с русского на русский. Типа:



«У меня приятельница есть, Ольга, да ты знаешь, лысый такой…»



Многие этого не любят и брезгливо морщатся. Но куда денешься – жизнь.

Можно музыку красивую сочинять, как Чайковский, или гениально рисовать, как Леонардо да Винчи, или книжки остроумные писать, как Оскар Уайльд, – никто и не пикнет, они же, понятное дело, великие! А ежели не великие, да на «ла» говорят – так сразу: «насильники над естеством».

Интересно, в каком кругу дантовского ада сидят насильники над естеством геев?

Все это пронеслось в моем мозгу, но распаленная подруга не дала мне сосредоточиться на высоких материях.

Дело в том, что Фима всеядна и чрезвычайно любвеобильна.
Она не разменивалась на глупые детские игры «в доктора» и пубертатно-прыщавые вопросы типа: «а у тебя там уже выросли волосы?» Вместо пугливой и робкой первой любви с ее томлениями, стихами и недельными припадками рукоблудия от невинного слова «трусы», в ее грезы сразу въехал грузовик с солдатами. С тех пор в голове у Фимки все перемешалось: любовь и секс, красота и уродство, большие и средние2, худые и полные, старые и молодые. Не Фима, а некий антибиотик широкого спектра действия. Осталось загадкой только одно: почему жгучий интерес к кирзовым сапогам и прочей униформе привел к перманентным попыткам обуть туфли-лодочки и влезть в женские тряпки?

Ее пылкие влюбленности постоянно выходят за рамки – возрастные, внешностные, даже умственные. Лишь бы ответ был. А он чаще всего обидный…



Я преуспел в извлечении пива, и предвкушение неземного блаженства тихо подкралось к моему организму. Прильнув к спасительной бутылке, я опять бросил как бы рассеянный взгляд в ту сторону, куда моя моржа вперилась. Так вперилась, что в соответствующем месте ей бы дали за подобное хулиганство пятнадцать суток. Причем за хулиганство с особым цинизмом, ибо Фима, как и полагается на нудистском пляже, была в чем мать родила (искренне жаль эту достойную женщину).

– Эге! – подумал я уже отнюдь не вяло, вновь и вновь приглядываясь. Утрешнюю сытость как рукой сняло. Как бы качок? На соседнем огромном камне стелил полотенце юноша, которого я, разумеется, сном-духом не знал, но за которым пошел бы на край света. Если, конечно, край света находится в пределах селища Симеиз.

Тут надо немного отвлечься и объяснить, что такое Симеиз, нудистский пляж и с чем все это едят.


Глава 2.

Симеиз – дивное место. Некоторые завзятые урбанисты предпочитают шумную и неопрятную Ялту, хотя купаться все равно ездят к нам. Скажите, девушки, подруге вашей, ну что за радость каждый вечер гулять по набережной, где тусуются те же люди, что и в Москве? А уж для того, чтобы тусоваться в кафе-шайтанах3, и вовсе нет смысла тащиться в такую даль. "Особо культурные" что-то твердят про Коктебель. Да, все понимаю: Цветаева, Грин, Волошин…4 Но я-то не с ними, к моему горькому сожалению, общаться буду. А с "особо культурными", которые в больших дозах приводят к тяжелой интоксикации. За ней, как известно, следует кома и "летательный исход".

Нет, Симеиз однозначно лучше! Тоже, конечно, не без недостатков. Живописно расположен у подножия горы Кошка – понимай, что ты будешь все время куда-то карабкаться или бежать вниз вприпрыжку. «Голый» пляж (слово «нудистский» неприятно даже писать, не то что произносить), к которому нескромные личности так тяготеют, находится именно что «у кошки в жопе». Как «не всякая птица долетит до середины», так не каждая особь может дотащить туда свои лишние кэгэ.

Сам «пляж» – разбросанные в пугающе живописном беспорядке обломки скал, в общем-то, мало пригодные для комфортабельного отдыха. Всего-то три десятка относительно плоских валунов. Однако, народные умельцы умудряются среди них устраивать логова, плести паутину и даже ловить зазевавшуюся добычу. Правда, как всяким хищникам, им достаются в основном больные и неосторожные животные. Попытки проникнуть в воду могут сначала вызвать некоторый шок (вы чё, да тут же убьешься нах*й!)



Собственно, сей населенный пункт, жутковато именуемый в путеводителях как «селище», примечателен своим прелестным парком и виллой «Ксения» (действительно хороша – такой тщательно унавоженный и очень унасекомленный вариант дворца в Алупке).
Помимо горы Кошка там есть еще очаровательная скала Дива. Была еще скала Монах, но большевики ее взорвали5. То ли, чтобы сделать городской пляж, то ли с другой, не менее стратегической, целью. Легенда же про эти топографические изыски красивая и в высшей степени назидательная.



В стародавние времена некоего монаха-отшельника повадился искушать дьявол. Сначала он подослал кошку, которая должна была пробудить в подвижнике ностальгию по домашнему очагу. Затем в ход пошли чувственные соблазны, олицетворением коих явилась дива, неводом пойманная в море. На домашний очаг подвижнику было глубоко наплевать, так что кошку он цинично прогнал. А вот обнаруженная в сетях дива быстренько сломила его неорганизованное и лицемерное сопротивление. Ну, не был старик святым Антонием. Хотя остается непонятным, на что, собственно, эта дива была похожа? На русалку? С хвостом?? Рыбой пахла??? Ну... тогда сексуальные предпочтения монаха оказываются довольно причудливыми. Я бы на его месте не просто вяло сопротивлялся, но встал насмерть.

Короче, Бог разгневался на эти козни врага рода человеческого. И обратил и монаха, и диву, и даже несчастное животное в местные достопримечательности. На Кошке, говорят, раскопали стойбище неандертальцев, а на скалу Диву теперь можно подняться по обморочной лесенке и полюбоваться закатом/восходом. Однако растленный дух подорванного монаха по-прежнему витает над селищем и привлекает туда толпы таких же, как он, морально нестойких граждан. Со всех концов нашей все еще истерически необъятной Родины.



Вот с ними-то, с преданными приверженцами Симеиза, а точнее, с наиболее колоритными представителями, я и хочу вас познакомить.


Глава 3

Итак, продолжим любование «юношей нежным со взором горящим».

Он напоминал скорее демобилизованного сержанта. Высокий, стройный, мускулистый. С типично солдатским загаром: шея, кисти рук – кирпичного цвета, остальное – слоновая кость. Позолоченные солнцем русые волосы коротко стрижены, глаза – цвет не разобрать, но они есть и не маленькие. Однако толстенная золотая цепь на шее – Александр Грин ужаснулся бы! – вызывала грустные ассоциации с криминальными группировками. Впрочем, имитация «крутизны» – тоже не новость.

Парень, помедлив, быстро стянул плавки, и сразу лег «попом кверху». Очевидно, ему раньше не приходилось бывать на голых пляжах. Но я успел разглядеть то, что полиция нравов сочла бы отягчающим фактором. Даже не отягчающим, а увесистым. Не то, чтобы я сразу закричал «ура!», но – вполне.

На скалу, пыхтя и оскальзываясь, уже карабкалась упертая Фима со своей вечной кисточкой несъедобного винограда «изабелла»: не хватало только кружевного накрахмаленного передничка. «Сержант» напрягся: он не ожидал появления здесь официантки.

Но виноград у Фимы – не цель, а средство. Я бы даже сказал, орудие производства. С его помощью она завязывает знакомство, изображая трогательную заботу. Как показывает практика, трогательную в основном за всякие «места».

– Не желаете виноградика? – с фальшивой непринужденностью начала она свою ползучую экспансию. Если бы Фима не улыбалась столь плотоядно, и не говорила хрустальным голосом актрисы Бабановой, то все было бы довольно пристойно.

Тем не менее славянское дитя ответило «нет!» с такими визгливыми интонациями, что я тут же мысленно уступил его любимой подруге. Со всеми потрохами.

Манерных не любят многие. Особенно сами манерные. А надменных я не люблю еще больше.

Стало понятно: атлетическое существо пришло сюда в надежде, что приставать к нему будут исключительно «в чешуе как жар горя, тридцать три богатыря». Волоокие красавицы нетитульной национальности явно не котировались.

Но романтическую мечтательницу Фиму бесполезно было переубеждать. Она хотела, чтобы ей тайком указали «место и время», но ей указали только место. Смотреть на эти «танцы с граблями» и ждать, когда подруга на грабли в очередной раз наступит, было неинтересно.

Все еще находясь под впечатлением собственной редкой проницательности, я решил обскакать, вернее, обойти, вернее, обползти скалы на предмет выявления неучтенных потенциальных жертв моего неизбывного сластолюбия. Но свежую партию последних еще не завезли, а большинство предыдущих знакомцев уже плавно перешли в разряд подруг в силу их не особенно выдающихся интеллектуальных и тактико-технических характеристик.

Но пока я собирался совершить эту вылазку, меня решительно опередили. К месту моей дислокации уже двигались войска неприятеля. То есть неприятель-то пока полагал себя верным союзником. Но он плохо знал Кузю.

Да, забыл представиться! Кузя – это я.

Неприятеля олицетворяла Зинка, напоминавшая надувную женщину, из которой наполовину выпустили воздух. Этакий бюджетный вариант минимализма. В погоне за худобой, которую Ромен Роллан назвал «матерью сладострастия», красавица напрочь забыла народную мудрость, гласящую, что худая корова – еще не газель. Кто-то некогда заметил, что в профиль Зина похожа на – подумайте только! – на Нефертити. Изображение анфас было выполнено в принципиально иной эстетике (тут сравнения застревали в глотке). Впрочем, с тех пор у шкильды остался один профиль. Дабы не обременять образ всякими там прическами, Зина поступила мудро: постриглась наголо. В соответствии с древнеегипетскими антимандавошечными традициями.

В свое время наша худышка была приятным пухликом и так жрала пиво – как не в себя. Однажды на спор она выдула двадцать восемь кружек за какой-то устрашающе короткий срок. Оставшиеся в живых свидетели утверждали, что драгоценная влага исчезала в ее пасти, как в некоем водовороте. После чудовищной ночи в вытрезвителе (украли все, даже «фото любимого человека» из портмоне) Зина заработала стойкое отвращение к напитку. На смену ему пришли многочисленные изнурительные диеты.

Так вот, подруге приспичило поиграть в преферанс. Поскольку теплое пиво я практически полностью и с отвращением уничтожил, а скалы только начали заполняться народом, то мое августейшее величество милостиво согласилось. Тем более что с причудливо эрудированной Зинкой не соскучишься. «Причудливо» попрошу не путать с «замечательно»! Прочитав книг раз в двадцать больше, чем я, Зина получила лишь страшную кашу в голове. Пытаясь воспользоваться знаниями, она уподобляется неумелому фокуснику, который вместо зайчиков вытаскивает из магического цилиндра всякую похабень.
Ее эрудиция с годами приобрела зрелые гротескные формы. Например, она искренне полагает, что фильм «Встреча на Эльбе» – про Наполеона, что Марсель Пруст написал роман «У Гельминтов»6 и что Сфинктер7 – фамилия социально опасной народоволки.

Не сомневаюсь, что сюжеты «Петя и волк», «Маша и медведи», «Красавица и чудовище» для нее напрямую связаны с зоофилией. Наверное, Зина столь же искренне считает андерсеновскую «Девочку со спичками» агиткой о мерах противопожарной безопасности, а «Стакан воды» Эжена Скриба – драмой старческого одиночества. Слушать ее искусствоведческий, филологический и прочий бред – сплошное невыразимое удовольствие. Вообще-то в Москве Зина служит в занюханном техническом заведении, но обожает порассуждать на культурные темы. Про какое-нибудь раннее рококо или позднее брекеке.

В надежде насладиться новыми перлами, которые начитанная Зинуля поминутно, как сказочная принцесса, роняла с уст, я мелкими перебежками последовал за ее тощим лоснящимся крупом. Интересная все-таки у нее фигура: спина, спина, спина – и вдруг пятки.

Еще одной участницей оказалась наша старинная подруга Сосулька, обожающая быть третьей и в преферансе, и в распитии горячительных напитков, и вообще везде, особенно в постели.



В стремлении стать третьей она всегда была первой.



Игра начинала представлять некоторый интерес, поскольку я знал Сосульку как особу в достаточной степени образованную. Кроме слова «гомосексуализм» ей было известно и великое множество других слов, не менее судьбоносных.

Красота ее была какой-то цыганисто-монистовой: собольи брови, глаза-маслины, смоляные кудри, короче полный набор стандартных таборных атрибутов. Рядом с ней всегда витало в воздухе «нэнэ-нэнэ, пляши, черноголовый!».

Ее несколько двусмысленное прозвище не имело, в сущности, прямого отношения к тому, о чем все сразу начинают думать. Просто на самом деле Сосулька тает от восторга и вожделения в крепких мужских объятиях.

"Ну, сейчас начнется!" – подумал я, расчерчивая «пулю» и предвкушая первый акт Мерлезонского балета.

Зина как раз из тех урбанистов, предпочитающих отдыхать в без пяти минут стольном граде Ялте, а в захолустную дыру Симеиз делающих набеги за добычей. Естественно, разговор начался с поездки на автобусе «Ялта – Симеиз». Вместо перлов с уст посыпались жабы и гадюки. Выяснилось, что они ехали в кошмарной тесноте, «ну, прямо бочка с данаидами»8! Сосулька тут же ехидно уточнила: «Может, с аденоидами?»

Типично преферансные термины и прибаутки типа: «здесь!», "карта слезу любит", «а девять – это сколько записывать? девять – это восемь, идиотка!», перемежались яркими сентенциями Зины относительно мировой культуры.

Над дивной поверхностью моря с противными криками носились агрессивные чайки.

– Не пойму, что хорошего Антон Палыч нашел в этой птице? Орет, толку никакого, гадит на скалах… А эта потаскушка-поскакушка, Нина Заречная, все причитала: «Я – чайка, я – чайка…», – заметила наша начитанная.
– Лучше в карты смотри, матушка, – холодно заметила посаженная на мизере9 Сосулька, доставая из пакета персики. Мне они после пива как-то не глянулись. Да и вообще я не особая плодожорка.

– А они мытые? – оживилась вечно голодная эрудитка.

– Да ты не то еще в рот тащишь, кочерга, а туда же: «мытые»! – не сдержалась любимая подруга.

Зинка надулась.



Невдалеке Фима по-прежнему пыталась добиться взаимности от «сержанта». Ее певучим интонациям явно не хватало звуков арфы и свирели.

– Ничего у нее не получается! – с чувством глубокого удовлетворения прошептала добрая Зинуля. – Впрочем, я вот, например, люблю, когда сопротивляются!

– Слушай, так это ты подстерегаешь на пустырях припозднившихся? – с некоторой тревогой спросил я, искренне сочувствуя тем, кто пытался оказать Зине сопротивление. Зинка надулась еще больше, окончательно уподобясь резиновой женщине, полностью готовой к употреблению.

Мы с Сосулькой сошлись во мнении, что любить отпор – мания в худшем смысле этого слова.



Некоторое время вялая игра сопровождалась плеском волн, криками осужденных чаек и возгласами резвящихся в воде. А уж когда Зина затянула хриплым басом-профундо: «Ты закинь, дорогая, на плечи…», мы с Сосулькой решили, что достаточно натерпелись сегодня. Интерес в игре был копеечным, хотя, пока я беспечно забавлялся перлами, эти злодейки и меня подсадили на мизере.

Откланявшись, я грациозно заскакал вниз по скалам, намереваясь вкусить блаженства от сладостной свежести прохладной морской воды.

Уф-ф…

Читай: послав подруг к бениной матери, неуклюже стал сползать к грязной после вчерашнего шторма воде, с обреченным видом намереваясь совершить ритуальное омовение тушки.



Глава 4.



Пока я пробовал воду и покрывался не пригодными для созерцания мурашками, море вспучилось бурливо, и на брег вместе с волной хлынула Эдита.

Начинался второй акт Мерлезонского балета.

Свою кличку она получила после небрежной заявки: «поскольку Регина Дубовицкая – дочь Эдиты Пьехи, то ей не подобает выглядеть значительно хуже мамы». Куда в тот момент делась Илона Броневицкая, настоящая дочь певицы, одному богу известно.

Вообще-то наша Эдита зарабатывает на хлеб переводами всяких художественных (и не очень) текстов, особое внимание уделяя эротической литературе, постоянно добавляя от себя пару дюймов к однообразным фаллическим описаниям.

Когда бы я ни заглянул в гей-сауну «Подвал», Эдита всегда там. Подмигивает и шепчет украдкой: «Ты меня не знаешь!» Изредка она изменяет сауне с общественным сортиром, но быстро возвращается «в семью». А что прикажете делать, если бедняга живет в коммуналке, куда привести кого-то просто невозможно, особенно после подселения местного участкового милиционера. Да что привести – приходится шифроваться по полной программе! Представляете, какие тексты выдает Эдита в спаренный телефон?



– Ой, а вчера у меня была встреча с этой, как ее... со штангисткой! Да нет, не с Жанной, ту забрали в армию…



Когда-то соседи лишь пожимали плечами, мол, не повезло парню, не нашел себе хорошую девушку. В новые времена бескрайней свободы им по телевизору и в газетах быстро объяснили, почему вместо «хороших девушек» к Эдите ходят «нехорошие мальчики» и как это называется.
Так что жить стало, может, и веселее, но точно не лучше, поскольку теперь жертва принудительного «камин-аута» боится соседей, а те боятся ее. И расселить этот паноптикум не представляется возможным, поскольку какая-то комиссия сочла дом не подлежащим сносу, а олигархи на занюханную коммуналку (от центра три дня на собаках) что-то не позарились.

Здесь, в Симеизе, Эдита знаменита тем, что уплывает в море очень надолго. Что она там делает? Может быть, общается с нереидами и тритонами. Может быть, дрессирует дельфинов, натаскивая их на потопление недостойных подруг и несговорчивых женихов. Может быть, плавает в Турцию за контрабандным товаром. Все может быть.

В настоящий момент Эдита была в ластах и маске с трубкой. Очевидно, промышляла чем-то на дне. Атрибуты удивительно шли ей. Я бы вообще запретил Эдите появляться на людях без маски.
И точно: в руке у нее были зажаты несколько мелких рапан (или рапанов?)10, а на лице застыла счастливая улыбка, будто на дне наконец-то нашлась библиотека Ивана Грозного или, на худой конец, золото Колчака. Каждый год Эдита везет с югов эти ракушки в качестве сувениров, хотя пепельницы из них чертовски неудобны в эксплуатации.

Эх, где ты, Жак-Ив Кусто, защитник морских глубин? Царство тебе подводное…

Эдита с неотвратимостью американского хэппи-энда всползала на мой камень. Сейчас начнет приставать с прибаутками из арсенала «сказительницы Зуевой»11. Да, такая вот, загоревшая до черноты, болтливая до хрипоты и голая до срамоты сказительница. Ей бы сидеть в резном окошке, с кикой на голове и свекольными щечками, да рассказывать про Варвару-красу с чем-то там длинным. Зрителям при этом лучше сидеть в памперсах.

Бесконечные попытки подправить внешность привели к тому печальному результату, когда уже трудно отличить Татьяну Догилеву от Марины Нееловой, Марину Неелову от Галины Волчек, а Галину Волчек от Романа Виктюка. С такой внешностью хорошо грабить в толпе: все равно тебя никто не запомнит.

– Ой, и что это такой молодой да красивый, да неженатый, да все один и один! – завела сказительница, вылезая на камень. Долгое пребывание в агрессивных средах внесло некоторые коррективы в ее и без того не ангелоподобный вид. Сейчас Эдита походила на тритона в худшем смысле этого слова.

– Да жених нынче завалящий пошел, – в тон ей запел я, внутренне содрогаясь от перспективы обрести счастье в цепких объятиях Эдиты.

Но «Бог – не Ермошка, видит немножко!» Взбираясь на камень, злостная истребительница моллюсков сильно оцарапалась об острые раковины мидий, которые скрывались в зеленых прядях водорослей. Очевидно, у морских обитателей тоже есть вендетта. Мидии отомстили за сестер. С криками «убили, зарезали!!» мнительная Эдита кинулась мазаться йодом, зеленкой и, на всякий случай, хлоргексидином от вензаболеваний – кто их, моллюсков, знает. Успев послать мне воздушно-капельный поцелуй. Теперь за ее шкурку на «выставке кожи и меха в Сокольниках» много не дадут.

Пора было принимать радикальное решение. Я рухнул в надлежащую волну, и поплыл куда-то в сторону некогда враждебно-янычарой, а ныне услужливо-туристической Турции.

Хотелось в одиночестве поразмыслить о том, как жить дальше и, собственно, с кем жить. Хотя выбора не было ни-ка-ко-го. Жить было не с кем, да и вообще не хотелось. То есть хотелось, но с кем-то. Все-таки физиологическая сытость довольно быстро проходит, оставляя в душе тоскливую пустоту…

Настоящая влюбленность – это же как наркотик. Подсядешь – и знай потом бегай по городу в поисках дозы: вот вынь ее да положь! А вынимают-то и кладут совсем другое…

Дельфины при моем приближении залегли на дно, зато их место бессовестно заняли гнусные медузы, эти "мухи морских просторов". Подгоняемый отвращением, я взял курс обратно к берегу.

На основном камне уже маячила йодированная и заспиртованная Эдита, к которой присоединилась в очередной раз отвергнутая Фима. Если поделить пополам их совокупный вес, возраст и внешность, получилось бы что-то вполне приличное. Однако проницательный человек сразу бы понял, что эти двое способны доставить друг другу удовольствие, не снимая трусов. Елисаветинские12 плечи Фимы уже были тон в тон с ее бордовой панамкой. Как многие рыжеватые, бедняжка просто сгорала, без какого бы то ни было намека на модную шоколадность.



Глава 5.

Не желая мешать подруге общаться со сказительницей, я решил вылезти на берег в другом, значительно менее пригодном для этого месте. Муки были увенчаны успехом: прямо передо мной сидел парень в черных плавках и читал книгу. Темные очки скрывали глаза.

«Ишь, какой скромный, – подумал я почему-то с грустью. Я вообще всегда завидовал самодостаточным людям. Сидит вот, читает, и никакие страсти-мордасти ему не нужны…»

Книга оказалась томиком стихов. Интересно, что здесь делает коктебельский контингент? Парень уже не на шутку привлек мое внимание. Он казался не особо высоким, но крепеньким и ладненьким, как боровичок. Темноволосый, смуглый от природы, но загореть еще толком не успел. На вид – лет двадцать пять. Но волосатые ноги-руки-грудь делали его чуть старше.

– Эх, была не была, – решился я и попросил закурить. Парень оторвался от чтения, вежливо снял очки и улыбнулся, протянув мне пачку. Красивые карие миндалевидные глаза с длинными ресницами произвели чрезвычайно приятное впечатление. Что называется, глаза с поволокой. Мои собственные зенки, надо думать, были в тот момент с волокитой.

Рядом с ним остальные обитатели пляжа действительно походили на тритонов, не столько в мифологическом, сколько и в исконно-земноводном смысле.

– Что читаем? – спросил я с ответной улыбкой, пытаясь прикурить. Это не так-то просто: закуривать и улыбаться одновременно. Если подобные манипуляции и способны привлечь внимание, то, скорее, испуганное.

– Бродского, – лаконично ответил парень, не торопясь, впрочем, вернуться к чтению.

– Ого! Самый великий поэт ХХ века, обожаю! – не без пафоса произнес я, продолжив тему цитатой:

– Дева тешит до известного предела,
Дальше локтя не пойдешь, или колена…13

Парень моментально подхватил:

– Сколь же радостней прекрасное вне тела,

Ни объятье невозможно, ни измена.

– Но у Бродского есть стихи и получше, – ему явно захотелось поговорить.

– Ты забился в скалы почитать или от скромности? – поторопился спросить я, пока поэзия не заняла в разговоре доминантного положения, которое делает разговор уж очень возвышенным. Таким, что после трудно вернуться к «нуждам низкой жизни».

А нужды – ох! – были…

– Да там какая-то, понимаете, странная личность все с виноградом пристает, мешает только, – сказал парень слегка раздраженно. Затем он привстал и представился, церемонно протянув руку:

– Сергей.

– Кузя.

– ???

– Ну, меня так все друзья зовут, а вообще-то мы тезки. «Что ни рожа – то Сережа»… И давай «на ты», а то получается не пляж, а заседание Думы. Да и дерутся здесь пореже, чем там. Хотя пару лет назад были печальные инциденты. Какой-то ненормальный, по слухам – местный учитель физкультуры, сколотил шайку подростков, и начал священную борьбу за целомудрие. Они избивали на скалах каждого, кто был без плавок. Представляешь? Я с тех пор их тут и не снимаю. Хорошо, что этот маньяк куда-то сгинул. Должно быть, в психушку. Теперь снова мир и покой.

Я несколько лукавил – плавки я не снимал не из боязни быть избитым, и уж точно не из целомудрия, а из самых разумных соображений: хвастать было нечем, особенно по сравнению с пленительными персонажами эротических рассказов Эдиты.



Скажите, вот почему на голом пляже обычно раздеваются «до как не стыдно» чаще всего те, кому впору сидеть там в полной амуниции и с мешком на голове?


Сережа слегка растерялся. И правда, переход от Бродского к хулиганам оказался стремительным. А я в который раз пожалел о своих непродуманных словах. Хорошее начало для знакомства: маньяками пугать!

Мы немного помолчали. Я решил исправиться, и начал задавать классические санаторно-курортные вопросы. Типа «откуда, как давно здесь и чем занимаешься по жизни?»

Судя по тому, что он все время сбивался «на вы», Сережа или был из ну очень интеллигентной семьи, или учился в пединституте. Оказалось, и то, и другое. В этом году он закончил аспирантуру. Работать собирался в отцовской фирме, торгующей химическим оборудованием. Разумеется, москвич.

Как жаль, что действительность нивелировала все образования и столь многих превратила в торговцев, если не в торгашей. Конечно, времена трудные, и жить-то надо, однако я подозреваю, что эти «столь многие» всегда были торговцами в душе, а в инженеры и учителя попали по недоразумению.
Когда-нибудь надо назвать вещи своими именами.


Но как же все-таки нелегко быть физиком, когда в душе твоей погибает трепетная буфетчица!



Знакомство явно обрадовало Сережу. Я не лез с нескромными предложениями, тщательно подбирал слова, избегая нецензурных. Что давалось не без усилий после злостного хабальства с подругами.

О себе он сказал еще, что всего третий день, как приехал. С друзьями-молодоженами, только они такие упоенно-самодостаточные, с ними на городском пляже от скуки сдохнуть можно. А в магазине услышал краем уха про какой-то «голый» пляж. Заинтересовался. Еле нашел, вроде ничего, только он плавки пока стесняется снимать. И люди тут немного странные, прилипчивые, неадекватные какие-то, но пусть я не думаю, это он не про меня, и т.д. и т.п.

– Ой, а что тут делают молодые да красивые, в скалы забилися, от народа оторвалися! – донеслись откуда-то сверху русские народные завывания.

«Чертова Эдита! Начнет сейчас все ломать, пачкать и портить. Ломать – мою судьбу, пачкать – мое доброе имя, портить – Сережины впечатления», –обреченно подумал я и шепнул парню:

– Ты не обращай особого внимания, это наша сказительница Зуева местного розлива. Ну, знаешь, из серии «жила-была Алёна, три года не ябёна…».

Сорвалось-таки! Но Сережа лишь тихо заскулил от смеха. Однако время уже повернуло к вечеру, и он стал собираться на встречу со своими молодоженами. Мне пришла в голову интересная мысль.

– Давай встретимся вечером на центральной аллее, дурака поваляем, портвейну квакнем. Ты как вообще, пьешь?

– Ну, я не самая великая квакушка в этом смысле, но приду. Где-нибудь в восемь, ладно?

– Лады, буду ждать!

Вблизи уже раздавалось нетерпеливое пыхтение Фимки. Мой успех придал ей прыти. Она жаждала в жестокой борьбе за выживание собственного вида выхватить добычу, и, взмыв с нею на высокую скалу, насладиться посрамлением ничтожного меня.

Сережа быстро собрался и полез вверх по каменистой осыпи.
Интересно, придет?
Издалека его фигурка представлялась уже совсем идеальной. Я провожал взглядом блестящую на солнце спину, пока она не затерялась между скал. Неужели на моей улице наконец-то начинается праздник? Совместное чтение стихов меня воодушевило. Захотелось гулять, взявшись за руки, а вечерами разгадывать кроссворды до томительного нытья в чреслах. Всего этого так давно не было…


Глава 6.


Приняв еще некоторое количество водных процедур, я отшил медоточивую Эдиту и в сердцах наорал на вконец расстроенную Фиму. Мол, что раззявилась, корова!

Надо было приводить себя в порядок. А посему тащиться в сарайчик, который мы с Фимой снимали на двоих. Вернее, на троих. Но третье место, сверкая застиранной нетронутостью, обидно намекало на горькую нашу невостребованность. ну, не тотальную, а частичную. Гости, конечно, приходили, делали свое дело и уходили. Частичная востребованность оставалась на простынях и подушках слабыми запахами чужих одеколонов...

Обратная дорога многотрудностью своею напоминала какую-то неизвестную древним пророкам египетскую казнь. «Нет, надо заняться спортом», – в бесконечный раз подумал я, пыхтя и кляня благословенное селище.

Оно в этот час сиесты полностью вымерло, в ушах звенели цикады. Интересно, что звон цикад, как и пение сверчка, – олицетворение чего-то необыкновенно романтического. Но боже упаси вас увидеть этих насекомых в непосредственной близости! Das ist страшно!

На раскаленных улочках попадались лишь тощие козы да какие-то вновь прибывшие тетки, ошарашенные тяготами дороги и нагрянувшей симеизной красотой.

Интересное понятие – «тетка»! Не дама, не женщина, даже не гражданка, а именно «тетка». Представительницы этого племени немыслимы без больших сумок и размашистого макияжа. Они, как правило, чрезвычайно активны, напористы, и всегда находятся на тропе войны. Завсегдатаи всех очередей и дорожных происшествий. Вечно снедаемые страхом, что где-то без них раздают разные блага или кого-то давят. Поэтому «тетки» подвижны как БМП и вечно куда-то стремятся. Их можно остановить, только подвзорвав. Причем результат деятельности сам по себе их интересует мало – важен процесс добывания. Встречаются они на всех социальных уровнях, многие высокопоставленные особы, по сути, оголтелые тетки. Думаю, подобного понятия нет ни в одном языке.

Самое интересное, они бывают какого угодно пола.



Вот, наконец, показалось и место нашей дислокации. Вообще, в этом крохотном дворике собралось самое изысканное общество, все сплошь старые боевые подруги. Скорее, впрочем, старые, чем боевые. Этакий «летучий отряд», как называла своих блудливых фрейлин Екатерина Медичи.

Роль Екатерины с блеском и непередаваемым артистизмом исполняла хозяйка, пожилая хохлушка.
Квартирной назвать ее было трудно, как и эти халупы – квартирами. Но почтенная Дарья Григорьевна14, в просторечии Одарка, была столь же подозрительна, коварна, лицемерна, как и ее исторический прототип. Только вместо отравленных перчаток были наволочки со штампами местных санаториев, а вместо ядовитых персиков – персики вечнозеленые.

Я был измотан и зол, поскольку сборы в обратный путь сопровождались причитаниями несчастной Фимы, которую я, во-первых, категорически отказался взять с собой, а во-вторых, напинал под жопу, словесно, разумеется. За высосанную последнюю бутылку пива. Ну, не хочет, паскуда, думать о других, вот дал бог подругу!
Кроме того, борьба за приведение себя в порядок (единственный душ, единственный фен и совсем уже единственное зеркало) всегда напоминало картину, рядом с которой леонардовская «Битва за знамя»15 – просто пуссеновское «Царство Флоры»16.

Меланхоличные местные жители нередко наблюдали, как мы рвем зеркало друг у друга из рук, и в их глазах чаще всего читалась тоскливая покорность судьбе. Мол, что делать, раз они выбрали наше благословенное селище для своих отпусков. Деньги платят, мордобойствуют редко, пьют как все. Из себя вроде симпатичные, интеллигентные, даже местами вежливые. А чего они, вахлаки этакие, на скалах творят, так то ж ихнее дело. Одним словом, местные жители напоминали замиренных горцев.

Приняв спасительный душ, умастив лицо и тело кремами, я стал пристально изучать себя в зеркале. А что, чем не хорош? Глаза небольшие, но выразительные, нос прямой, взгляд осмысленный. Выгоревшие русые волосы чуть вьются, брови – да просто царь-девица. Рот еще нежный. Легкая небритость придает всему этому набору совершенств дополнительный шарм. Лобешник покатый – так ведь широкий! А что ноги коротковаты – ну, я их в зеркальце не рассматриваю! И вообще, я где-то вычитал, что короткие ноги – признак сексуальной ненасытности. Тогда, правда, у меня вообще не должно быть ног!



Короткие ноги? Зато у нас длинные руки!



И вообще – так легко быть красивым, когда кому-то нравишься! А Сереже я отчетливо понравился. Окончательно успокоившись, я устроился в прохладе сарайчика, и уже поплыл в сладостные объятия Морфея, весь исполненный грез и предвкушений.

Но не тут-то было. В лачугу, стеная и скорбя, ввалились полуобгоревшие, дымящиеся останки несчастной Фимки. Она мучительно страдала физически – от солнечных ожогов, и морально – от своего очередного провала на личном фронте, который являл собою наглядную иллюстрацию народной мудрости:



Если не смотришь, куда садишься, – удивляешься, когда встаешь.



Дело в том, что до сего дня моя бедняжка старалась беречься от «прямых проникающих лучей», а сегодня горькое похмелье в чужом пиру и мои бесконечные издевки сделали свое черное дело. Фима забыла о мерах противопожарной безопасности на пляже. Выдашь ее замуж, как же! Лежит, стонет и просит намазать ее простоквашей (совершенно, кстати, бессмысленное средство, но маниакально почитаемое многими курортниками). Кому она, дыша духами и кефирами, будет нужна? Где он, тот слепой жених, лишенный к тому же обоняния?

Эх, чего только не сделаешь для любимой подруги! Обильно употребляя обсценную лексику, я направился к соседям за какой-то целебной, судя по рекламе, гадостью. Соседями были Сосулька, давно сгоревшая и перегоревшая. И Матильда.

Последняя была особой, в сердце которой милосердие стучалось постоянно. Правда, милосердию ни разу не открыли. Впрочем, ее редкая привлекательность как-то объясняла подобное высокомерие. А что – белокура, длиннонога, стройна, плечи широкие, бедра узкие, похожа на летучую валькирию. Эпическую, разумеется. Оперные валькирии обычно похожи на фрекен Бок.

«Ничего-о, – подумал я, в очередной раз созерцая эти прелести, – вот «седина в косе твоей мелькнет…»

Сосулька витиевато рассуждала на тему коварства отдельных знакомых, которые раскладывают доверчивых подруг на солнцепеке, справедливо опасаясь конкуренции. Попутно она с остервенением била мух, нарушая таким образом экологическое равновесие.

– Дай-ка свою мазь от ожогов, а вечером выпивка с меня…
Будто без выпивки Мотя не дала бы…17 Но сказанное явно привело ее в пасхальное расположение духа. Пока валькирия полетела в баул за снадобьем, Сосулька поинтересовалась, а «примкнувшим» портвею наливают? Которые тоже очень хотят помочь ближнему, но не в состоянии. Поставлю, конечно, куда деваться. Впрочем, каждый вечер кто-то кому-то выставлял что-то горячительное. На круг выходило поровну18.

Я вернулся в наш сарай, провожаемый уже притворным ворчанием Сосульки и неподдельно радостным воркованием «белокурой бестии». Останки Фимы по-прежнему валялись на койке и даже не пытались оправдаться. Мое благородство сразило их окончательно. Бедная дурочка молча и тяжко страдала.

– Вот ты сегодня портвейн пойдешь пить, с мужиками гулять, – прошептала несчастная. – Тебе мало того, что ты как бы красивый, так ты ж еще и счастливый…

– Да кто тебе мешает присоединиться? Средство-то, знаешь, какое целебное! И не пахнет вовсе, не то, что твоя чертова простокваша! – великодушно убеждал я. – Портвейн попьешь, в целях анестезии. Заготовки юношей на будущее сделаешь…

Я лукавил. Фима сама была как заготовка папы Карло. Но можно было ничего и не говорить: вот будет тосковать, стесняться, страдать от боли, но тем не менее пойдет обязательно, даже с полными штанами кефира. Фима совершенно не умеет наслаждаться одиночеством. Ей необходима публика. Она у нас – животное стадное.

В свете этих рассуждений мне вдруг подумалось, что ведь даже рай для нее – вовсе не дискомфортное порхание в сырых неуютных небесах, не постно-благостное «пребывание у престола», а дискотека с темной комнатой.

В свое время Фимку категорически не устроил иудаизм, регламентирующий каждый шаг человека. Особенно утомительным представлялось выяснять кошерность обожаемой пищи. Она увлеклась буддизмом, долго доставала меня кармами, чакрами и нирванами, то и дело шарахаясь в индуизм с его перевоплощениями. Потом умные люди ей объяснили, что нирвана – это не христианское «вечное блаженство», а полное небытие. Что совсем не понравилось нашей неофитке. Как это: «была, была – и вся вышла»?! Таинственные перевоплощения тоже разочаровали. Бедняжка, глядя на себя в зеркало, дотумкала, что в люди записана по ошибке, и в следующей жизни она станет чем-то вроде бегемота.

Пришлось вернуться на аморфные позиции пантеизма: что-то там, конечно, есть, но в посредниках не нуждаюсь. И все это сочетается у нее с самым мрачным, средневековым суеверием, которое, как известно, объясняет, что делать не надо.

А вот что делать надо, Фима представляла себе смутно.


Глава 7.

Разорительный вечер неумолимо приближался. Если бы вы знали, какое количество горячительных напитков могут употребить Мотя с Сосулькой, вы бы содрогнулись. Меня ожидала долговая тюрьма с последующим бомжеванием!

Тут в дверь без стука протиснулись пропитанные стяжательством белки, жиры и углеводы Дарьи Григорьевны.



"Жизнь есть форма существования белковых тел".



Одаркина форма существования, то и дело поправляя крашенные хной кудряшки и поджимая морковные губки, стала пространно намекать, что надо платить дополнительно за организацию пьяных дебошей на ее территории. За деньги дама была готова и организовать дебош, и принять в нем участие, и даже сама себя сдать в милицию. Едва Фима открыла рот, чтобы проклясть с одра озверевшую от жадности хозяйку, как откуда-то раздался страшный рев:

– Бл*дь, сука, пронститутка, иди сюда нах*й!

Это очнувшийся, и еще не опохмеленный после вчерашнего супруг выражал трогательное волнение в связи с отсутствием дражайшей половины. Намедни он нагло присоседился к нашей вечеринке, но, слава богу, быстро напился «як свыня» и уполз. Мы похолодели, опасаясь, что пришьют еще и спаивание, а достойная матрона неожиданно-ангельским голоском пропела в дверь:

– А где твое волшебное слово?

Повисла минутая тишина, потом до нас домычалось неуверенное «пожалуйста…»

Смеялся весь двор, смеялись ближние соседи, давились кудахтаньем ненасытные куры. А я еще раз подивился умению Одарки с честью выходить из безвыходных положений. Правда, вопрос об организации пьяных дебошей был снят с повестки дня. Этого дня.

Дорогущий крем вкупе с предвкушением сделал свое дело: лицо посвежело. Я натянул на якобы мускулистую задницу фиолетовые шорты, а на если бы мускулистую грудь – желтую футболку. А что, желтый – цвет безумной надежды (это для обмана женихов), фиолетовый – цвет покаяния (это для подруг, которых, увы, не обманешь). Щедро надушившись, я стал похож на пучок иван-да-марьи, любимого растения помоек и пожарищ.

Фима, лоснясь и постанывая, решила понравиться сразу всем, и поэтому стала напяливать на себя что ни попадя – и цветастые бриджи, и ядовито-зеленую майку, и вечную бордовую панамку. Предвкушение тоже преобразило ее – глазки блестели, ушки торчком, зубки и лапки навыпуск, шерстка дыбом. Просто не Фимка, а платоновская абсолютная идея зайца! Количество цацек по весу приблизилось к критической массе урана. Да, взрыва эмоций сегодня не избежать…

Мотя с Сосулькой тоже принарядились.

Целеустремленно-решительная Мотя оделась во все белое, ни дать, ни взять – бабочка отчаянно непарного шелкопряда. Налицо были очень серьезные матримониальные устремления. Мимо такой невесты ни один жених не прошмыгнет!

Осторожная и несколько неуверенная в собственном вкусе Сосулька влезла во все черное, думая взять аристократичностью. Но тут же стала похожа на пожилую грузинскую крестьянку, разве что простоволосую.



Правду говорят – возраст, это когда полнит уже и черное тоже.

Вместе они напоминали памятник Хрущеву на Новодевичьем кладбище. Где Фима была как охапка полевых цветов на могилке, а я – скромный такой букетик…

Было решено идти по дороге. Да, дольше, чем дворами, но «страна должна знать своих героев»! Замысловатым путем мы спустились к вечернему центру Симеиза – к «Ежикам». Когда-то на месте двухэтажного павильона находилась убогая коммерческая палатка, на стенах которой неизвестный местный художник намалевал загадочных животных, отдаленно напоминавших стегозавров. Ежей он, очевидно, никогда в жизни не видел. Зина как-то заметила, что если столкнется с этими зверьми в лесу – умрет от ужаса.

По длинной аллее, уставленной гипсовыми статуями античных богов и пионеров-героев, степенно прогуливались отдыхающие. Места в кафе-шайтане стремительно заполнялись. Было около восьми, и я стал тревожным взглядом искать Сергея. Ура! Он стоял возле какой-то Дианы-охотницы в компании парня и девушки. Тоже оглядывался. Одет Сережа был в потертые джинсы и легкий свитерок – никакого шика и заботы о производимом впечатлении.

Подобное равнодушие к собственной внешности умиляло и тревожило одновременно. Полное отсутствие кокетства в данном случае равно его избытку. То есть превращает мои надежды в мираж. Ну, да ладно, где наша не пропадала!



Мы приблизились. Дородный парень и чахлая, как из гербария вынутая девица – Сережины приятели – как-то напряглись, увидев нас. Пробормотав что-то невразумительное о прогулке по вечернему парку, они попытались рассосаться. По напряженному лицу Сережи я понял, что ему будет сложновато одному среди моих друзей, не особо вдохновивших его днем. Пришлось преувеличенно-радушно упрашивать «группу поддержки» составить компанию. Упросил.

Заняв места за столиком, первым делом мы засунули в тень Фиму, дабы ее свекольные прелести не пугали окружающих. Портвейна море разливанное замаячило на горизонте. Завязалась путаная беседа, всем хотелось вставить в разговор свои три копейки и блеснуть. Девушка ни с того ни с сего завела с Фимой разговор о загробной жизни.

– Загробная жизнь – здесь… – грустно прошептала наша погорелица, похожая, правда, уже не на зайца, а на хомячка, попавшего в хорошие руки.

– А какой ваш любимый писатель? – продолжала допрос фашистка.

– Дюма… – еще грустнее шептала Фима, вырубленная, как фаза, в этой интеллектуальной гонке. Но я-то знал, что ответила она абсолютно искренне!
– Дюма-отец или Дюма-сын? – не унималась въедливая эмансипэ19, по несколько брезгливому лицу которой было видно: в сумочке у нее ждут своего часа иглы под ногти, клещи, испанский сапог и еще что-то, столь же необходимое в такого рода беседах. И было ясно, что ничего, кроме презрения, подобный ответ не вызвал.

Чтобы спасти Фиму, мне пришлось бодро хвалить Достоевского – фигуру, явно недоступную критическим нападкам девицы. Но я ошибся. Сережин приятель тут же посетовал, что Достоевский, по его мнению, был в некотором смысле антисемитом. Любительница исторических фальсификаций сочувственно пригорюнилась. «Талантливый человек талантлив во всем!» – воскликнула еще дома размявшаяся местным вином Сосулька, краем уха услыхавшая только фамилию классика. Сережа сидел притихший, внимательно слушал. И разговор ему, судя по всему, совсем не нравился.

Положение спасла какая-то подвыпившая дама. Она пригласила меня на танец, почему-то решив, что он – белый. Но белым от испуга стал я, когда она, прижимаясь недвусмысленно, призналась, что мужчины красивее меня здесь нет. Мы знаем эти подходы! По окончании томительного танго пришлось вернуть предприимчивую курортницу на землю, то есть к столику, где сидели и кручинились три ее таких же необласканных подруги. Что поделать, но я – не повод для блаженства! Вон сколько вокруг одиноких, ж-жадных до ж-женского тела муж-жиков. Обласкают еще, не будете знать, куды бечь!

Когда я вернулся к своим, Фима зашептала мне, что сильно утомилась от интеллектуальности окружающей среды. И хочет трахаться!

– Заткнись, трахома! – отреагировал я с чувством. – Все хотят!

На танцплощадке Матильда танцевала ламбаду, окруж-женная ож-живленными кавказцами, как Жанна д’Арк дровами. Они дож-жидались «комиссарова тела». Кавказцы были отчетливо не первой свеж-ж-жести.


Глава 8.

На селище пала густая южная ночь. Полный лик луны, в котором мне всегда чудились черты человеческого лица, смотрел куда-то вдаль, поверх гор и легких облачков. Он не хотел разглядывать нашу пьяную компанию.

Я пытался сообразить, как незаметно увести Сережу погулять. Кошелек я, уже наученный горьким опытом, давно сунул Матильде – пусть сама расплачивается. О!

– А ты видел, как вода в море светится? – тихо спросил я.

–То есть как это светится?

– Да вот так, хочешь поплавать в такой воде?

– Да что ж там светиться-то может?!

– Палочки Коха! – влезла в беседу окончательно подмятая вином Сосулька. – Здесь же кругом туберкулезные санатории!

Сережа растерялся.

– Ты еще вендиспансеры вспомни, отрава! – возмутился я, – не слушай эту пьянь! Просто в море обитают какие-то рачки крошечные, типа планктона. Днем их не видно, зато ночью… Ведь в Симеизе особый микроклимат, уникальный. Пойдем, окунемся!

– Пойдем! – решился Серега. Мы незаметно выскользнули из-за стола и направились на городской пляж. Вдогонку нам неслись беспорядочные возгласы. Разговор от Достоевского плавно перешел к сравнительным характеристикам местных вин. Теме куда более политкорректной.

Спуск к морю по темным лестницам был долог и опасен. Но я и не то еще мог преодолеть в гормональной горячке!

На пляже полнолуние залило серебром прибрежную гальку и вдали мощные прожектора пограничной охраны скользили по сторонам, выискивая диверсантов. Сквозь рокот волн доносились восторженные крики таких же, как мы, любителей острых ощущений и поклонников люминесценции микроорганизмов. Сережа занервничал:

– Ой, а я без плавок!

– Да тут все без ничего, не бойся.

Мы разделись и, неловко оскальзываясь на гальке, проковыляли к воде. Волны вскипали под руками и ногами множеством светящихся пузырьков, и все это настраивало на редкостно романтический лад. Хотелось молиться каким-то древним богам. Или совершить выдающийся поступок. Собственно, он-то мне и предстоял!

Сережа, заворожено бормоча «ух, ты, какой класс! а я и не знал!», плыл рядом. Мы затеяли в воде возню, отчетливо эротическую. Всякие сомнения растаяли. У меня отлегло от сердца и прилегло куда надо. Мои ласки явно нравились парню. У него тоже «прилегло» и, осмелев, мы дали волю рукам, ногам и пацанскому хулиганству. Глаза горели восторгом, сердце колотилось как бешеное. Я, облапленный им, то уходил под воду, то, ускользнув, пытался топить парнишку – мы забавлялись как маленькие, и вновь и вновь тянулись друг к другу. Когда наплескались, поплыли к берегу.



«Дышала ночь восторгом сладострастья…»



Решив, что ветерок достаточно прохладный для имитации озноба, я немедленно стал дрожать. С трудом найдя брошенную одежду, мы уселись на нее и, как бы между прочим, крепко обнялись. Сережа тоже дрожал, непонятно – от волнения ли, от холода… Но – стоически поблескивал в полутьме улыбкой. Я поторопился погасить этот блеск поцелуем. Парнишка самозабвенно откликнулся. У него была потрясающе нежная кожа, только в тот момент, к сожалению, совершенно гусиная.
Когда я положил руку ему на грудь, он тяжело задышал, судорожно стиснул мою ладонь и потянул ее вниз… Но только я вознамерился разнообразить петтинг20 (в данном случае – сержинг), как на меня попыталась наступить кубарем скатившаяся по лестницам, и уже совершенно окосевшая Фима. Она там, видать, совсем затосковала среди эрудитов. Где-то на ступеньках, надо думать, от этой Золушки21 осталась хрустальная ту… пардон, салатница! У Фимы 44-й размер. Как добралась до пляжа, от какого принца убегала и, собственно, зачем – осталось тайной. Купаться Фима не любила, тем более – ночью. Возможно, ей, совсем как злой Бастинде, была предсказана смерть от воды.22
Пробормотав извинения и даже не поняв, на кого наткнулась, воспитанная Фима решила приступить к талласотерапии. Одеяния полетели в разные стороны вместе с остатками воспитания.



С печальным шумом обнажалась…



Полученное на лестницах ускорение неумолимо гнало ее к воде. Серебряные побрякушки издавали нежный звон, как если бы к хвосту кота привязали консервную банку.

– Слушай, а стоит ли купаться в таком состоянии? – озабоченно прошептал мне на ухо Сережа. – Еще утонет!



Одной подругой меньше станет –

Одною песней больше будет…



Мы кинулись ловить эту помесь Золушки и кареты. Эх, одну, но самую опасную диверсантку пограничники все-таки прошляпили.

Фимка отвечала оскорбительной нечленораздельностью. В дивную симфонию южной ночи вплеталось лишь бессмысленное «итить твою». Вдвоем мы скрутили отважной купальщице руки, а заодно и ноги. Я бы скрутил еще и голову, но моя доброта воистину равна моей красоте. В крепких мужских объятиях Фима поначалу вроде бы успокоилась, а потом немедленно попыталась возбудиться.

– Отведем обратно? – упавшим голосом предложил Сережа, на что я вынужден был согласиться.

Эх, подруга, почему ты не родилась мертвенькой?

Короче, вечер продолжился в совершеннейшей беспробудности. Дорога домой превратилась в игру «казаки-разбойники»:

Какие-то темные дворы. Залитые лунным светом предательски-колючие кусты. Попытки потерять в них Фиму, с ее «компасом» в заднице. Попытки там же изобразить брачные танцы. Продолжение банкета с Мотиными грузинами у нас в сарайчике. Фимкины безуспешные попытки увести Сережу «поговорить». Грузинские достаточно успешные попытки понравиться хохочущей Моте. Сосулькины бессвязные рассуждения о групповом сексе. И теде, и тепе.

Последнее, что помню: Сережа, ласково и настойчиво тянет меня во дворик, к топчанчику, где мы начинаем стягивать друг с друга майки-шорты… Сережи становится очень много – мои руки везде натыкаются на его тело...

Великое дело – автопилот.




Глава 9.

Утро встретило нас неприятной прохладой. Мы замысловато свернулись на ничейном топчане под вытрезвительным древом.



На кровать слоновой кости положили молодых и оставили одних…



Благо, Одарка еще не проснулась. Слоновую кость ей в глотку. Мальчик доверчиво прижался ко мне, он вздрагивал во сне, ни в какую не хотел просыпаться и шарил рукой в поисках несуществующего одеяла. Наткнулся он вовсе не на одеяло и с этим так и замер, блаженно засопев.
Я осторожно освободился от его руки, встал и, задавленный сушняком, прокрался в сарайчик за неучтенным напитком, все равно каким. В сладостных объятиях кавказца, похожего на крупного гамадрила, покоилась вовсе не Матильда, а неожиданная Фима (цвета очень пьяной вишни). То есть как гамадрил парень был крупный, а как человек – мелкий. Редкостная волосатость горца не могла не вызвать изумления. Ожидаемая в данном случае Матильда, очевидно, осталась гордой и непокобелимой. Она дрыхла на диване в надменном солипсизме23.

А уж куда остальные гости на Сосульке уехали, история умалчивала. Скорее всего, они доехали до соседнего домика. Зная Сосульку, можно было предположить, что ее навязчивая мечта о групповом сексе наконец-то осуществилась. Я этой радости нахлебался, теперь соглашусь на групповуху только в припадке отчаяния. А, может, мне с пьяных глаз вчера просто показалось, что гостей было несколько? Так сказать, традиционный оптический обман как следствие загазированности.

В углу хозяйский допотопный холодильник торопливо урчал. Я всегда подозревал, что он ест наши продукты.

Надо было восстанавливать разрушенное хозяйство, пока распаленная праведным сребролюбием Одарка не прочухала, на чем свинья хвост носит. На столе высилась груда объедков пополам с окурками. Батарея бутылок делала каморку похожей на склад стеклотары. А запах… Короче, сплошной сифилис.

Но самое главное – память не сохранила абсолютно никаких подробностей интимного характера… Было у нас что-то или нет? Тьма, покрытая мраком. Угораздило же так назюзюкаться! А еще на подруг батоны крошу!
Мне стало стыдно перед мальчиком. Несчастный, невыспавшийся Сережа, после тщательных уговоренностей о встрече на пляже, был безжалостно отправлен к себе. В душе моей выли и посыпали голову пеплом сотни итальянских плакальщиц. Ну, подруженьки милые, я вам устрою Аркадию24 счастливую!

Хотя, чего я, собственно, ждал? Мы же сюда куртуазно отдыхать приехали. А дальше все было как всегда.

Приторно-фальшивые: вежливость Одарки; изумление Фимы.

Неподдельно-искренние: гнев Моти; угрюмость вернувшейся неизвестно откуда Сосульки: ей, видите ли, групповуха не обломилась; растерянный лепет грузина: «Слушай, мамой клянусь, думал, это ты!»;трубный рев безымянного хозяйского самца.

Пресыщенные Фимка и ее не то, чтобы половина, но четвертушка, решили на пляж не идти, а усугубить начатое. Бедный горец, он думал найти Голконду25, а нашел Голгофу.

Если вокруг Сосульки витало в воздухе таборное «Ай, нэнэ-нэнэ!», то вокруг горца, казалось, разливался заунывный перебор уличной шарманки:



Хачу жина белий, как на стенка мел,

И чтоб она миня любил на самом дел!

Таш-туши, таш-туши, мадам попугай,

Таш-туши, таш-туши, адын билет дай!



Присутствие Фимы сообщало их нечаянной встрече всю многовековую грусть еврейского народа. Которому вместо Мессии опять подсунули вон чего.

Остальные члены прайда, глядя, как я мрачно и целеустремленно собираюсь на пляж, решили последовать моему примеру, но с тщательным опохмелом в пивнаре. Трубы, как говорится, горели. Идея попить пивка нашла горячее сочувствие и в моей душе.

В пивнаре мы торопливо, как последние «синяки», восстановили кислотно-щелочной баланс. Судя по выпитому, квартальный.

Мой взгляд задержался на парне, убиравшем кружки. В застиранной, потерявшей всякое представление о цвете майке. В старых, продранных на коленях, дешевых джинсах. В стоптанных кроссовках неизвестной фирмы. Худощав. Долговяз. Угрюм. Похож на волчонка. Но когда его взгляд скользил по нашей компании, в нем можно было заметить смешливые искорки. Ага, издевается. Над нашим видом?! Может, еще и над ориентацией??!

И я завелся. Слово за слово… Должен признаться – «мое слово» за мое же «за слово». Юноша только растерянно хлопал глазами и что-то мямлил, то и дело оглядываясь на барную стойку, где торчала лысая голова его начальника. Да, меня не просто переговорить. Друзья с интересом наблюдали за попытками познакомиться – так они восприняли мою активность.

– …парень ты симпатичный, воспитанный, что тебе здесь сидеть, в Москву ехать надо… Если повезет, зацепишься, совсем другая жизнь пойдет… А тебе, чувствую, должно повезти... Дай-ка руку – я в хиромантии кое-то понимаю...

Незнакомое и не совсем прилично звучащее слово произвело впечатление. Рука, вернее – лапа, была красивая, с длинными пальцами. Торкнуло. Вот в этом я точно понимаю – парень отчетливо вздрогнул, но руку не отнял.

– Вот, видишь: линия жизни… О, да тебе еще за границу предстоит уехать… Слушай, блестящая карьера, и склонность к искусствам… Нет, тебе точно надо ехать в Москву!

Ребята прятали глаза, я понимал, что еще чуть-чуть – и взрыв хохота развеет весь мой футурологический кобеляж. Предсказательница, мать твою ити! Кассандра вещщщая!! «Позолоти ручку»!!!

– Ладно, нам пора, а то уже самое пекло… Ты на скалах бываешь?

– Не, мы в другом месте... это, там… в общем… и некогда…

– В карты играешь?
– Ну, я только в бур-козла26…

– Приходи на пляж, в преферанс научим!

Наверно, о преферансе парень что-то слышал – типа, модная игра. Да и катал на юге предостаточно. Знания весьма полезные.

Приглашение прозвучало легко и ненавязчиво, мужик за барной стойкой как раз отошел куда-то в подсобку, и.... Парень покраснел, пробормотал какую-то муть про сменщика, и неожиданно сказал, что, может, к вечеру и придет.

Обычно местные редко и неохотно вступали в неформальное общение с курортниками. Только если в их планах стояла поездка в метрополию. Несколько удивленный его сговорчивостью, я гордо посмотрел на присмиревших подруг, и мы потопали загорать. Я демонстративно добавил пару червонцев к деньгам, оставленным на столике.

– Мда… Ну, ты, Кузя, даешь! И по руке гадаешь, и на ходу подметки рвешь… – сказала удивленная Матильда. – Мне этот парень давно нравится, но в голову не приходило с ним заговорить. Только он не придет, вот увидишь, забоится с нами общаться...

А ведь я даже не спросил, как парня зовут. И правильно – нечего разрушать образ Нострадамуса местного розлива, который уж имя-то должен был просечь! Поскольку с Мотиным жизненным опытом спорить было трудно, о предсказаниях, обещаниях и самом парне следовало забыть.

Дорога к морю напоминала путь на эшафот. Безоблачное небо равнодушно взирало на нечеловеческие муки.

– Пьянству бой! – бормотал я, карабкаясь.

– А бл*дству – гёрл! – с неистребимым юмором немедленно откликнулась Сосулька. Легконогая Мотя прыгала уже где-то внизу, торопясь занять лучший камень. Ее прыть вызывала зависть и желание засунуть ее под этот самый камень.

По скале «Лебединое Крыло» медленно ползали офанатевшие альпинисты.

«Медяницы продолжали сосать померанцы».

Слева от наших камней развалились какие-то бесстыдно обнаженные биологические женщины.

Мотя их называла «ловушками», поскольку в силу загадочной глупости они среди нас (?!) пытались найти себе пару. Впрочем, их можно понять: мы, в общем-то, «не корявые и забавные».

Но какое, все же, оригинальное это половое извращение: «мужеловство»!
Чайки, как хищные гарпии27, носились над распростертыми нудистами, чьи тела упрямо продолжали накапливать витамин D.


Глава 10.

Кое-как разместив истерзанные тела на тряпках, мы, наконец, расслабились. Я было задремал, но пришедший Сережа мои грезы рассеял. Его смущенный вид явственно показывал, какая чудовищная ломка происходит в ранимой начитанной душе. Наверное, юношеские представления о счастье радикально расходились с опытом минувшей ночи. И то сказать – созерцание разнузданных вакханок не укладывалось ни в какие поэтические строчки, даже сатирические.

Наверное, я должен был вести себя, как Пушкин во время дружеской попойки с лицеистами. Рассыпая эпиграммы и каламбуры. То, что великий поэт после обильных возлияний любил еще и к девкам съездить, Сереже было неизвестно. К настоящим, разумеется, девкам, не к нашим.

Тоска по идеалу читалась в его совсем грустных глазах. Да, небось, еще эти интеллектуалы – сиречь его друзья – утром отпустили пару язвительных определений по адресу нашего культурного уровня.

Что делать, в их просвещенных глазах мы – скопище более чем странных личностей, любящих портвейн, Дюма и яркие шмотки.

Куда уж нам, с кувшинным рылом… Тем более, что на дне моего «кувшина» все еще плескались остатки похмелья, расточая несвежесть экзотических ароматов.

Кто знает, может быть, Сережа был бы рад общаться со мной – вот ведь приполз же на скалы, как обещал. Но «секта Порицания Порока и Поощрения Добродетели» уже пустила корни в его неокрепшей душе. Да и никакая поэзия не могла сделать мое прошлое – целомудренным, рожу – свежей, а поведение – нравственным. Интересно, почему корни у этих моральных сектантов оказываются столь удивительно цепкими, – не отдерешь? Хотя, не судите… Мда-а… Тем не менее, истина, как говорится, не в вине, а в ее искуплении. Надо было как-то зализать Сережины раны.
Я потащил его окунуться в море. Наплавались вдоволь! Но амфитеатром расположившиеся зрители засмущали Сережу вконец. Мы выбрались в укромном месте и предались разнузданной одухотворенности, сопровождаемой страстными поцелуями украдкой и поеданием фруктов. За ними пришлось простонать туда и обратно. Господи, какой же он хороший, скромный, красивый, умненький, начитанный… И потрясающе сексуальный!28

Купание явно пошло мне на пользу – головка прошла, тельце заиграло мускулами, личико зарумянилось. Далеко мне все-таки до того возраста, когда никакие питательные «маски смерти» уже не помогут: я еще ого-го!

Но было видно – какая-то мысль отравляет Сережины восторги. В конце концов он совсем сник и закис.

– Что не так, мышь? – встревожено спросил я.

– Ты знаешь, сегодня вечером мне надо уехать в Ялту: туда приехали мои родители… Так хотелось всей семьей отдохнуть, как в детстве, понимаешь? Я… Я не смогу с тобой встречаться там, а сюда они… нет, отпустят, конечно, но это их расстроит… Давай в Москве встретимся – там будет проще…

Вот и приплыли… Знаю я эти встречи в Москве! Курортный романчик здесь – дело понятное, а там со мной, да на одном гектаре… Здесь море, жажда приключений и некоторая топографическая затерянность людей как бы уравнивают. Похоже на баню: вроде все голые, все равны, там – веничком, тут – массажик... А потом мужики одеваются, и – нате вам: один ничтожный инженер, другой нищий офицер, а третий – начальник валютного отдела в коммерческом банке…

Серега виновато ласкался и все никак не мог уйти. Подруги словно почувствовали, что у нас происходит какая-то лажа, и не беспокоили пристальностями.

Но время наше пролетело и надо было прощаться. Видеть его друзей абсолютно не хотелось. Поэтому мы просто обменялись московскими координатами и прощальными поцелуями. Мальчик вежливо помахал рукой товаркам и, как вчера, стал быстро удаляться по склону. Я смотрел ему вслед, с грустью понимая, что вряд ли когда его снова увижу. Тоска…

Да, Сережа хотел счастья. Как уж он его себе представлял? Нетрудно было догадаться, что счастье в его версии – конгломерат высоких отношений с легким привкусом порока, плюс масса священных табу, предрассудков и ритуальных заклинаний типа «стань таким, как я хочу!». Но, в сущности, что есть счастье? Что вообще значит правильно прожить жизнь? Увековечить себя в деяниях? Не думаю, чтобы Леонардо да Винчи был бы особенно счастлив узнать, какой культуртрегерский бред несет Зинка, распаленная любовью к его творениям. Там, где он сейчас, вся эта наша память – пшик!
Получается, что счастье должно быть беспрерывным потоком плотских радостей, с боем отбитых у судьбы. Но плотские радости – увы! – немногочисленны, однообразны и, рано или поздно, приедаются. Накатывает пустота. В пику пошлости плоти приходит мысль о страдании как некоем катарсисе29. Страдания-то куда разнообразнее плотских радостей. Но сознательно жаждать страдания – это, пожалуйста, пройдите за угол, там есть комнатка «садо-мазо» с плетками, наручниками, фашистскими фуражками и прочими атрибутами. А вот страдание как тернистый путь к счастью в ином, лучшем мире…

На смену пошлости плоти пришла пошлость мысли.

Отдав свою жалкую лепту философии, я вернулся к обществу. Общество! «Пан поручик, пан ксендз, еще две курвы…» Я как в воду глядел. «Пан ксендз» – православный поп отец Анатолий – уже вовсю резвился на скалах, никому не давая покоя. Забавный он, ей-богу: жидкобородый, лысый как колено и очень активный, полностью одетый, хорошо – в светское. Его очки блестели жирным живым интересом массовика-затейника.
– Что это вы, ваше преосвященство, так укутались? Еще бы в рясе сюда пришли, – не удержалась Сосулька. – Что это за месса в бардаке?30

– А на мне все, что осталось! Меня ограбили! – хихикнул батюшка. – Снял вчера какого-то барсика, так он, пока я поутру в магазин за хлебушком, все из комнаты и вынес. Все шмотки скоммуниздил: в окно, окаянный, сиганул с баулом, благо первый этаж! Вот не видать ему царствия небесного!

Посыпались соболезнования. Подобные кражи давно уже не редкость в нашей среде. Тащим в дом всякую смазливую шваль, а потом тихо радуемся, что лишь обокрали.

Ведь и убивают тоже. И страшно убивают. Но об этом лучше не здесь и не сейчас.

Когда люди примеряют на себя сию тоскливую ситуацию, они таки проникаются состраданием. Кое-кто даже стал предлагать батюшке деньги. Но честной отец оказался человеком достойным, и признался, что с деньгами у него как раз все в порядке.

– Да чепуха! Это ж все была гуманитарная помощь! А деньги я всегда с собой ношу, ученый уже.

Пыл возвышенного сочувствия как-то притух. Хотя отец Анатолий вовсе не производил впечатление человека богатого. Вполне мог, наряду с паствой, пользоваться секонд-хендными шмотками из всяких благотворительных фондов. Но общественное мнение неумолимо требует от священников невероятного нравственного совершенства. Вот кто угодно может, а поп – нет!

Меня вдруг посетило одно неожиданное соображение: как же так, вот у нас есть Бог, а у Него кто? Мы? Очень не то же самое! И любит нас – значит, всегда любит недостойных… Что такое любить недостойных, я знал очень хорошо. Бедный боженька...

Хотя любить достойных – уж чего проще!

Тягостное молчание повисло над голым пляжем. Даже суетные чайки примолкли, обескураженные подробностями ограбления.


Глава 11.

И тут я заметил на каменистой осыпи давешнего парня из пивнаря. Он взобрался на самый неудобный камень, разделся до плавок и сел с угрюмым, настороженным видом. Ясно было, что он совсем не уверен в прочности моей памяти. Как и в целесообразности своего появления.

Все зашевелились. Пролетел шепоток. Наверное, «там, в пивной занюханой паренька приметили». Теперь «девушки пригожие» решили встретить его «тихой песней», быстро утратив интерес к неприятной истории с батюшкой. Потому что парень в обнаженном виде оказался чудо как хорош: высокий, широкоплечий, поджарый, с огромными руками и ногами. Патлатая, кустарно стриженая голова, неистребимый южный загар. Мое только что растерзанное сердце чутко откликнулось: парень исподлобья посматривал на мой камень.

Я не стал ждать, пока кто-нибудь из восхищенных выпустит когти в прыжке, подобрался к нему первым и попытался завязать непринужденный разговор. Но парень пробурчал лишь, что его зовут Иваном, а в остальном отвечал односложно, упирая на какое-то странное, не украинское «чё». У него были серые глаза, но от обилия неба, моря и моего воображения они казались синими. Всякий раз, когда я пытался поймать взгляд, он опускал выгоревшие на солнце пушистые ресницы.

Мальчик отважился прийти на презираемый местными «голый» пляж. Поступок малопонятный. Что им двигало? Только мое, несколько небрежное, внимание к его персоне? Не думаю, что я первый его проявил. Уж больно хорош был Ваня!

Находясь в плену своей утраты, я просто забыл об утреннем инциденте и теперь неуклюже пытался взять верный тон. Самое странное, что пресловутое предложение научить парня преферансу не встретило особого энтузиазма. Иван пробормотал, что скоро вечер, а у него еще есть пара дел. «Как-нить потом». И чего тогда приперся? Не на меня же смотреть!

Местные обычно равнодушны к морю, которое «всегда к услугам». Поэтому самое простое, что пришло мне в голову, это пригласить Ваню попить пива. Он кивнул, только в пивнарь идти отказался. Действительно, не дело пить пиво там, где работаешь, да еще в моем неприличном обществе. Перед отбытием мы все же на скорую руку окунулись в совершенно затихшей воде. Свои старенькие, выцветшие из моды плавки, Ваня не снимал, но и на чужую наготу не косился. Он был по-прежнему очень сосредоточен. И смущен.

Ваня… Хорошее имя, богатое… ОбуреВаня… пристаВаня… истоскоВаня… при определенном раскладе увещеВаня или обзыВаня… в идеале добыВаня… на худой конец расстаВаня… Только бы не достаВаня!

Обсохнув, мы направились обратно в Симеиз. По дороге я вспомнил, что в сарайчике окопалась негаданно-сладострастная Фима, пытающаяся натрахаться впрок. Разрушить ее грезы холодной рукою – все равно, что осквернить алтарь! Куда ж нам деться?

– Пойдем ко мне, – выдавил запыхавшийся Ваня. – У меня своя квартира есть!

– Что, твоя собственная? — изумился я.

– Да, от бабушки осталась, она в том году померла…

– А что же родители?

– Отца ваще не помню, а мать, она, ну… в общем, тоже умерла, но давно, я еще маленький был. Меня бабушка воспитала.

– Сколько тебе лет-то, чудо?

– Двадцать будет… в июне… в следующем…

Парень явно хотел показаться старше. Трогательно. Господи, что же мне делать с ним? Но пока я мысленно вертел в руках неожиданный бонус, бацилла авантюрности продолжала творить свое черное дело.

– Ладно, пошли. В июне… Значит, твой знак – Близнецы?

– Ну, третьего, – это чё?
– Они самые. А Львы – то есть я – с Близнецами замечательно сочетаются.31 То-то мне с тобой так легко!

Я кривил душой – мне было трудно и уже скучновато. Идет, молчит, сопит… Тут мне пришла в голову мысль: а что же он не в армии? На прямой вопрос Ваня стал малиновым. Вопрос, согласен, был бестактным.

– У меня, это, ну, – белый билет…

Дальше разбираться в несуществующем плоскостопии не хотелось. Я не слепой. Да с такими стопами разве что только в балет не возьмут – посоветуют заняться лыжным спортом без лыж! Наверное, сумел откосить. Интересно, а есть «дедовщина» в новенькой, еще с биркой и ценником, украинской армии? От нашей откосить до сих пор считается именно что «священным долгом». Хотя сам я в армии не служил: за плечами были только три месяца институтских военных сборов. Тем не менее вспоминать их не хотелось.

Так мы шли, я оживленно рассказывал про поездку в Америку. Обычно этот отработанный топик производил должное впечатление. Но Ваня молчал, глядя под ноги – для него было одинаково, что в Америку, что на Луну, что на ближайшую к Солнцу звезду Проксима Центавра. Когда дошли, выяснилось, что пива купить забыли.

Квартира была в тех немногих домах городского типа, весьма нехарактерных для Симеиза. Маленькая, однокомнатная, довольно опрятная, скромно обставленная. Совсем скромно...

Как Ваня жил здесь с разнополой бабушкой?

В комнате находились старенькие диван и кресло, видавший виды шифоньер, и стол, накрытый поблекшей скатеркой. Плисовый ковер на стене изображал шишкинских «Трех медведей». Новеньким был только телевизор. Наверное, Ваня купил его сам, на кровные. Сквозь задернутые допотопные занавески пыталось пробиться предзакатное солнце. В воздухе стоял чуть кисловатый запах бедности…

Да, бабушка ни дочерью Рокфеллера, ни даже местной курортной хозяйкой не была. Хозяйки здесь упакованы тщательно и с размахом. Взять ту же Одарку: утопает в хрусталях, коврах и бытовой технике, только в дощатом сортире телевизор еще не повесила. Без вопросов я понял, что никакого сарайчика в этой семье отродясь не сдавали.

Я сел на продавленный диван. Парень встрепенулся и заявил, что сбегает за напитком. Предложенных денег не взял, пробурчав: «Не, ты – гость!». Я поинтересовался, не убил ли он старуху-процентщицу, но, наткнувшись на полное непонимание, быстро согласился быть гостем. Ведь редко приходится сталкиваться с фактом, что молодой парнишка платит там, где положено платить тебе. Ну, настолько редко, что я от изумления готов был согласиться и на роль старухи-процентщицы. Надо сказать, мне бы в голову не пришло оставить в своей московской квартире малознакомого человека. Впрочем, было дело: по пьяной неосторожности доверился какой-то приблуде, побежал за очередной порцией выпивки, а когда вернулся – не нашел ни гостя, ни серебряной цепочки, ни сотки баксов, что лежала в столе.

Чтобы скоротать ожидание, я взял в руки лежащую на столе газету. Кто-то уже попытался решить в ней кроссворд. Среди четырех разгаданных слов одно приковало мое внимание. На вопрос по вертикали «валюта европейского государства» пресловутый кто-то ответствовал: «рубель». По буквам подходило. Стало грустно. Написал бы уж «гривна», что ли. Или сами украинцы не считают страну «европейским государством»? Вот их правители очень даже считают.

Нынче ветрено, и волны с перехлестом…

Я не сноб, но «рубель» меня доконал. Мучительно захотелось к Сереже, еще хоть раз услышать, как он шепчет стихи... Что ж я за ****ь, если не успел проститься, а уже с другим-непонятно-кем встречаюсь? Да еще с таким «интеллектуалом». Впрочем, разве такой уж грех пивка попить? Ведь на что-то «большее» вряд ли стоит рассчитывать.

Хлопнула входная дверь. Вернулся с пивом по-прежнему сосредоточенный Иван. Он вошел в комнату, прижимая к груди драный пакет с бутылками. И впервые широко улыбнулся. Сердце мое неожиданно екнуло: улыбка у парня была ослепительно-белая, я такое видел только в американских фильмах. Но, говорят, их зубы все сплошь фарфоровые. Тут явно были настоящие. Откуда это во фторскудном Крыму?

Пиво было еще прохладное, – видать, по блату дали в ближайшей палатке. Расставляя бутылки на столе, Ваня обратил внимание на газету и засмущался. Наверное, сомнения в собственных познаниях уже посещали его. Я кротко заметил, что там не «рубель», а «драхма». Малознакомое слово смутило пацана еще больше. Газета была немедленно расстелена кроссвордом вниз.

Дегустация пива несколько разрядила напряженность. Под предлогом жары я стянул с себя шорты и майку. Иван, помедлив, сделал то же самое.

– А ты откуда? – спросил осмелевший Ваня. Выпитое заметно развязало ему язык.

– Из Москвы, ты разве не догадался?

– Не, здесь больше из Питера отдыхают. А ты меня просто так пригласил на пляж?

– А ты просто так туда пришел?

– Не знаю, а чё еще делать? Друганы… Да ну их, опять нажрутся и потащат по бабам. А меня чё-то не прикалывает…

– А что тебя прикалывает?

– Не знаю…

– В смысле: чем увлекаешься?

– Ну, на гитаре немного…

– Бардовские песни знаешь?

– Чё? А-а… не, я так…
Вот и поговорили. Тяжело все-таки с молодняком. Ведь самое главное, как утверждал Хулио Кортасар32, – то, что «до» и «после». А тут только «вместо» осталось, и даже с этим пока напряженка. Значит, надо пить пиво и говорить о пустяках.

Выяснилось, что жизнь в Симеизе хороша только для курортников, а местным дико скучно, особенно зимой. Что Ваня хотел бы куда-нибудь уехать, «где прикольно и много плотят». В сущности, я сам когда-то приехал в Москву по тем же причинам, разве что еще сумел закончить институт. И настоятельно желал раствориться в огромном городе. Бежать от пересудов города маленького. От ехидно-подозрительного и фальшиво-озабоченного: «А что же ваш-то все никак не женится?». Повезло, удалось зацепиться в первопрестольной. Так растворился поначалу, что чуть в осадок не выпал!

Ване об институте мечтать не приходилось. Полная была безнадега.

Я как бы между прочим положил руку ему на плечо и приобнял. Ваня застыл с бутылкой в руке. Я почувствовал, как сильно колотится его сердце. Или это мое так колотилось? Показалось, что подобного развития событий он не предполагал, а позвал лишь просто пообщаться под пиво со скуки. Или у его волнения другая причина? Как все-таки понимать нежелание играть в карты, ради чего он, собственно, и пришел на пляж? И где эта «пара дел»? Ладно, малыш, дыши спокойно. Я не ворую детей из колыбели.

Уже почти стемнело. Симеиз стал затихать, и лишь со стороны «Ежиков» доносились звуки музыки. Пойти, что ли, к ребятам? Но ведь опять начнется извечная история с «маслеными взорами» и бессознательными попытками затмить… Тут мне пришла в голову счастливая мысль: принять нормальный душ. Парень охотно полез за полотенцем. Я, пофыркивая от наслаждения, стал под благодатные струи в выдраенной до блеска старенькой ванне. Удивительно – горячая вода была. Что в Крыму – редкость.

Тихо скрипнула дверь.

– Давай я тебе спину потру, у тебя шкура облазит, – прошептал Ваня.

Делал он это осторожно, скорее гладил меня по спине.

– Да ты сильнее три, и, вообще, это, лезь сюда, – в свою очередь прошептал я. Скрывать возбуждение было бесполезно. Парень стянул свои плавки, и сам стал под душ. Теперь я тер его худую, с трогательно-мальчиковыми позвонками спину, и… Да, господа, тут началось… Я никогда не сталкивался с такой – пусть неумелой – жаждой любви!

Пиво ударило в голову, бес – в ребро, а «хотелось» и «моглось» ударили между собой по рукам. В смысле «слились в ликующем экстазе». Где уж было думать о моральных аспектах кражи младенцев из колыбели! И, тем более, о Ванином нежелании учиться преферансу!

Все встало на свои места. И как железобетонно встало!!

Наскоро вытерев друг дружку, мы кинулись в комнату на диванчик. Он предательски скрипел на все селище от нашей самозабвенности. Ваня отчаянно не умел целоваться, но удивительно быстро постигал эту великую премудрость. Как и некоторые другие премудрости…

Потом было еще пиво, и еще все остальное. Вернее, предыдущее. Лихорадочно хлебнув из одной бутылки, мы снова и снова тянулись друг к другу. Парень уже не прятал глаз, в которых читались и восторг, и нежность, и по-юношески оголодавшая страсть.

И еще – Ваня обладал удивительно приятным запахом, просто как дорогой парфюм. Редкостное качество. Пушкинское «теперь дыши его любовью» приобрело неожиданный и потрясающий смысл!

Я оставил в покое бесплодные рефлексии по поводу «рубеля», не задавался больше вопросами типа «так он все-таки свой?» и «неужели я у него первый?». Видно было, что первый. И было видно, что он уже давно ждал своего первого. Во всяком случае, парень выстрелил так мощно, что попал, по-моему, в гостеприимную Турцию. Измотанные страстью, мы незаметно уснули, даже ничем не накрывшись. Последнее, что помнилось – Ваня крепко обнимает меня, прижимается всем телом, даже не пошевелиться. «Да не сбегу я, не сбегу...» Но он уже сопит во сне, и остается только тихо замереть в его объятьях…

Утром я проснулся первым и осторожно выскользнул из Ваниных расслабленных рук. Было еще совсем рано – часов шесть. Ваня что-то пробормотал во сне, вольготнее раскинувшись на диване. Его нагота завораживала. Я сидел, любовался, и в голове сами собой стали складываться строчки:



Твоя голова на моем плече

И ты обнимаешь меня, словно я

Через мгновение стану ничем…

А я, улыбку счастья тая,

Лежу и думаю: вот ответ

На откровенно смешные мечты.

В окне уже брезжит разлучник-рассвет,

И что-то сквозь сон мне бормочешь ты.

А утром… Ну, что же – знакомство вновь,

Я буду «краше японской войны»,

И ты, поднимая растерянно бровь,

Попросишь сделать кофе двойным.

И кофе так себе – средний род,

И средней покажется вдруг любовь…



Запомнится разве что нежный рот –

Я вряд ли его поцелую вновь.



Такие вот не шибко складные стихи, где между осточертевшими «вновь-любовь» вздернулась отрадная «бровь». Записанные карандашиком на клочке бумаги, они так и остались там, в комнатке… И в моей памяти. В которой, разумеется, застрял не только «нежный рот», но и много других волнующих подробностей.

Да, теперь я глядел и и не мог наглядеться на брови вразлет, на широкие плечи, на золотистый пушок на ногах, руках и даже чуть-чуть на груди… Экий же ты, братец, скороспелый... И на белую полоску на бедрах, и… Читатель, не жди пересчета пресловутых дюймов! Во мне вновь стала медленно закипать страсть. Чтобы не будить мальчика слюнявой назойливостью, я с бьющимся сердцем уполз в ванну умываться – от греха подальше. Странно – в тусклом зеркале отразилась отнюдь не «японская война», а несколько бледное лицо с горящими глазами. Оно просто светилось! Любовь явно действовала куда лучше любого крема!

Приняв душ и почистив зубы, за неимением своей щетки, пальцем, я отправился на кухоньку в поисках чая. Заварка и сахар нашлись в шкафчике. Я поставил чайник и подошел к окну. День занимался изумительный, вдали перетявкивались местные псы, вскрикнул какой-то бдительный петух. Но ставший вдруг таким родным и близким Симеиз еще мирно дрых.

Вдруг сзади раздались еле слышные звуки босых шагов, и Ваня обнял меня, и, пряча глаза, прижался, и начал целовать в шею. Тело вновь заныло, откликаясь на ласку... Хорошему быстро учатся. И еще быстрее к нему привыкают. Увернувшись от объятий, я направил юношеский пыл в сторону умывальника. Потом мы пили чай с ванильными сухарями и поминутно целовались. И было совершенно неважно, что чай мощно отдавал веником, а сухарям недоставало разве что алмазной огранки – так они были тверды.

Потом мы оделись. Потом посмотрели друг на друга и быстро разделись. Потом… Скажу только, что стихи не оказались, против обыкновения, пророческими. Я и до «нежного рта» добрался, и до всего остального, тоже нежного. Наконец, сытые, розовые и довольные, мы к полудню отправились на пляж. Выяснилось, что у Вани сегодня выходной.


Глава 12.

Пляж встретил нас завистливым шушуканьем. Фима возлежала со своей последней ошибкой, заваленная дарами щедрого грузина. И как они дотащили до пляжа эту оптовую партию фруктов? Есть люди, норовящие утащить в укромное место свой кусок удачи, и там насладиться им сполна и потихоньку. Но не такова наша Фимка! Став счастливой, она жаждала осчастливить всех вокруг. Хотя бы фруктами.

Иван вел себя по отношению к окружающим по-прежнему застенчиво. Он не отходил от меня, но никаких особых вольностей не позволял, да я бы и сам на них не осмелился.

Мы беседовали, и я с радостью отметил, что при общей симеизной неразвитости он обладает живым умом и неплохой наблюдательностью. Например, заметил, что Фима в душе очень добрая. Сомневаясь в наличии души у того, кто в следующей жизни должен был стать крокодилом-бегемотом, я подтвердил со знанием дела, что сердце любимой подруги действительно на редкость доброе. Уж сердце-то ей по анатомии полагалось!

Разумеется, я украдкой попросил друзей не хабалить, и на «ла» не выражаться. Они охотно пошли навстречу. Всем хотелось в глазах такого симпатичного парня выглядеть на 20 рублей дороже.
Фима, легкая на помине, уже вспорхнула на наш камень с прытью, несвойственной ее возрасту и социальному положению. Ваня был интересен ей постольку поскольку. И якобы вообще не в ее вкусе. В одностороннем порядке Фима ввела мораторий на «всеядность» и «промискуитет». Ей не терпелось поделиться. Она искренне приветствовала мое счастье, поминутно и горделиво оглядываясь на камень, где в легкой тревоге застыл столбиком, как суслик, трогательно-миниатюрный горец, которого Фима окрестила «батоно»33. Любят все-таки кавказцы, не знающие антисемитизма, пышных блондинок! Невдалеке Мотя, Сосулька и Зинка с деланным азартом резались в карты. Несмотря на смертельное желание узнать подробности, они понимали, что не стоит тут устраивать поклонение волхвов в любительском исполнении. На самом высоком камне стояла якобы равнодушная Эдита с полевым биноклем. Она вроде как смотрела куда-то вдаль. «Даль» при этом украдкой гладил мою ногу.

Сережа, Сережа… Он был как брат -- младший, но все-таки уже взрослый. Ваня был совсем как ребенок. Непосредственный со мной, пугливо взирающий на взрослых дядечек и… хм… тетечек. Хотя какой ребенок? Мне всего-то тридцатник! Ну, с ма-а-леньким хвостиком.

И мы опять купались, давились Фиминой изабеллой, учили Ваню играть в преферанс, причем довольно успешно. Как всем неофитам, ему везло. Девки млели. Ваня жался ко мне, норовя украдкой приласкать. Фима пасла своего батоно. Сердце мое сладко сжималось от нежности. Печень горестно уплотнялась пивом и портвейном. Кстати, выяснилось, что минувшую ночь Матильда провела с золотоносным «сержантом», третьего дня отвергнувшим Фиму. На вопрос, почему же они сегодня не вместе, был получен исчерпывающий ответ: «А я не папа Карло, чтобы из этого бревна что-то выпиливать!»

Потом мы вернулись домой к Ване. Господи, как быстро пристало священное слово «домой» к чужой квартире! Все попытки подруг затащить нас в «Ежики» я, наученный горьким опытом, пресек на корню. Однозначно!

Как только мы остались одни, Иван из угрюмого волчонка сразу превратился в ласкового котенка. Он, никогда не знавший нежных отношений, трогательно ухаживал за мной, сготовил нехитрую жратву. Пытался играть на старенькой расстроенной гитаре, и петь чудовищные дворовые песни… Даже спинку мне чесал. Быстро смекнул, что я от этого теряю волю. Казавшийся нелюдимым, он без умолку щебетал, задавая вопросы о чем угодно: интересовало его многое.

На мой вопрос, почему он выбрал именно меня, Ванечка смущенно признался, что несколько раз к нему подкатывали с нескромными предложениями, но уж больно девки были, что называется, поганки. Развязные, манерные. Из тех, которых «за версту видно, что…». И не на пляж звали, а за деньги. Я, оказывается, был первый, от кого повеяло теплом, кто заинтересовал. Да, наконец, заговорил с ним по-человечески! Ну и просто понравился.

Я вспомнил, чем от меня в то утро могло «веять». Кошмар. Но хорошо, что не поганка и не манерный…

Он вдруг полез в шкаф, долго там копался, наконец достал фотографию.

– Это мой батя. Он прожил с матерью всего полгода. И пропал. Ну, типа сбежал. Мать с бабушкой никогда о нем не говорили. Ты на него похож. А мать… Она учительницей была, ну, до того, как он сбежал. Потом пить стала, из школы ее уволили, нигде подолгу не работала… Озеленением занималась. Она красивая была, в молодости...

С поблекшей карточки, где еще можно было разглядеть следы фиолетовой печати – с какого-то пропуска, что ли? – на меня, выпучив глаза, смотрело простоватое, довольно симпатичное молодое лицо. Слегка похожее на Ванюшино, но без изюминки. И нисколько не похожее на мое. Ну, как я сам себе его представляю. Ваня считал иначе. Скорее всего, он придумал себе «образ отца», и я случайно совпал с его детскими фантазиями. А что отец их бросил… Наверное, горькая обида сменилась в душе пацаненка потребностью как-то этот образ облагородить. Грустно. Напридумывал тут небось, начнет теперь из меня погибшего летчика делать. Или космонавта. Станет наделять всеми мыслимыми достоинствами. А я, хочешь не хочешь, – соответствуй! Иначе трагедия.

Хотя… Кто же из "наших", довольно редко имеющих детей, не мечтает о таком вот с неба упавшем и уже взрослом сыне? Без пеленок, рогаток, школьных двоек и драк, пубертатных истерик. Без вечно подозрительных нелюбимых жен. Справедливо, надо сказать, подозрительных. Потому, что постоянно обманутых. Конечно, количество обманутых жен отнюдь не исчерпывается такими «маскировочными» браками, когда лишь бы общественное мнение заткнулось. Но если честно, жаль несчастных, порой искренне любящих девушек, принесенных в жертву сплетням на работе и в подъезде. Как правило, они в далеко не брачном возрасте остаются одиноки, да еще на руках с безотцовщиной. А дети… Они же мужа не заменят.
Ну, дальше подобных фантазий мало кто идет, слабо себе представляя, как совместить в одном конкретном юноше и сына, и друга и любимого. Мысль об инцесте34, даже на таком уровне, удивительно противна.

Но оторваться от Ванюши, от его губ, тела не было никаких сил: ни ангельских, ни человеческих.


Глава 13.

На следующий день была запланирована поездка на знаменитую яйлу. То есть в горы, на Ай-Петри. На фуникулере, который мы немедленно обозвали «фурункулезом». Я, не первый раз отдыхая в Крыму, этого развлечения как-то старался избегать. Уж больно ненадежной казалась висевшая между небом и землей кабина.

Но Фиме приспичило продемонстрировать перед горцем свою отвагу. Если бы Фима демонстрировала все, что ей хотелось, то она давно бы публично сняла в «Ежиках» трусы. Или совершила бы что-нибудь не менее героическое. По случаю героизма подруга оделась во все зеленое. Это очень шло ее золотистым кудрям, но делало похожей на священное знамя ислама.

Кассы «фурункулеза» встретили вереницей паломников. Наконец, очередь дошла и до нашей пестрой компании. Мы набились в вагончик и поплыли. Но «фурункулез» он и есть «фурункулез»: не доехав до вожделенной яйлы, вагончик застыл. И если бы просто застыл! Он стал опасно раскачиваться. Я немедленно сполз на пол, угнетаемый «восходящими потоками», вполголоса проклиная свою клаустрофобию всякими нецензурными словами. Хотя какая к черту клаустрофобия – кругом сплошной отвратительный простор, казавшийся киношной декорацией. Вот только разбиться об этот простор совершенно не хотелось!

Трогательный Ваня сел рядом. Он сочувствовал. Он даже пытался участвовать. Фима заметалась, напоминая своими зелеными одеяниями чудовищного волнистого попугайчика в клетке. Сосулька, погруженная в сложные вычисления по поводу сдачи с купленных билетов, вообще ничего не заметила. Матильда, давно все вычислившая, спокойно ждала своей участи. Но «фурункулез» внезапно двинулся, и мы благополучно прибыли.

Яйла не поразила. Когда-то в детстве я, как наиотличнейший отличник, был именно что послан в Артек. Простые пионеры угонялись в местный лагерь имени Зои Космодемьянской. По их рассказам, концентрационный. Наверное, так нас, детей, советская власть пыталась приучить к печальному и каждодневному существованию в социуме.

В Артеке, среди многих наказаний за прилежание в учебе числилось восхождение на гору Роман-Кош. Когда, после двухдневного перехода, мы наконец «взошли», прежде всего впечатлило обилие божьих коровок. Вершина была просто завалена этими насекомыми. Они мирно спали, дожидаясь возможности потешить нас своими яркими хитиновыми покровами. А после «улететь на небо, где их детки кушают котлетки».

Так вот, на яйле не оказалось даже плотоядных божьих коровок. Чахлый кривобокий лесок, много камней, какие-то мхи, лишайники и унылая первозданность. Довольно прохладно было. Но от вида на море, ради которого, собственно, и задумали проклятый «фурункулез», нельзя было глаз оторвать!

Мы сфотографировались группой. Потом частями. Потом индивидуально. Групповые композиции явно тянули на категорию «найди умную». Индивидуальные снимки в этом смысле надежды не оставляли.

Потом стали томительно ждать «фурункулеза». Оказавшись без бдительного присмотра друганов и соседей, Ваня обнимал меня за плечи и так мы грелись на зависть окружающим. Косые взгляды примкнувших к нам общечеловеческих курортников его не смущали.

Я приставал к Матильде, как закоренелой отдыхающей, со всякими нудными вопросами про яйлу, типа «далеко ли простирается?», «живет ли здесь кто?» и «где именно?». Матильда усмотрела в моем любопытстве некоторую сексуальную ненасытность, сумрачно покосилась на Ваню и сухо ответила:

– Иди, Кузя, в жопу! Ах, да – у тебя же клаустрофобия!

Потом был спуск, и «восходящие потоки», и Ванюшино внимание к моему болезненному восприятию действительности. Его заботливость дала толчок моим фантазиям: а что, если мальчик и вправду приедет ко мне в Москву? Как отнесутся друзья к тому, что мой гостеприимный дом перестанет быть местом веселых сборищ, из вертепа превратившись в "монастыр-тыр-тыр-тыр"?

В следующие дни были походы в Алупку и Мисхор.

Воронцовский дворец-музей, вечная декорация наших фильмов про Европу, как и дивный парк, я видел уже много раз, а Ваня в тот день работал. Без него я совершенно не воспринимал никакие красоты. И вообще уже без него не мог. Но тогда еще старался скрыть это. От себя – в первую очередь.

Гуляя в парке, я наткнулся на растение «печеночница трансильванская», чье название больше походило на диагноз. А Фима, прочитав табличку возле папоротника-экзота, «чего-то там красноногий», немедленно поинтересовалась, что у него между ног. Стоявшую рядом даму с ребенком как ветром сдуло.

Мисхор запомнился только тем, что знаменитая Русалка, довольно агрессивно выползающая из воды на пляж, оказалась менее грудастой, чем Фимка. Сравнение со скульптурой батоно воспринял как комплимент собственному безукоризненному вкусу. Однако предмет его нежной страсти ужаснулся и окончательно решил бороться со своими 120-90-120. С этой диетической целью Фима даже попыталась отказаться от обеда, когда нелегкая занесла нас в какую-то шашлычную. Свинина была отметена по религиозным соображениям, баранина и телятина – из общей любви к животным (они такие милые!), а про жареные на гриле сосиски подруга выразилась, что «возьмет это в рот только на необитаемом острове и только у лучшего друга». В результате, пока мы цинично обедались мясом, новоиспеченная вегетарианка (вернее, вегетари-фимка) давилась овощными салатиками и теряла интерес к жизни.



Зато в Гурзуф мы поехали с Ваней одни. Остальное общество уже насытилось курортными достопримечательностями. А мне захотелось заглянуть в Артек, вспомнить блаженное детство...



«По несчастью или счастью, истина проста –

Никогда не возвращайся в прежние места…»



Строки пришли на память при виде колючей проволоки, оплетавшей лагерный забор. Вроде как раньше ее не было...

Мы, взявшись за руки, бродили по дорожкам, среди лавровых и самшитовых кустов, и в душе моей закипали малосольные слезы умиления. Все бы ничего, но возле нашего корпуса, на камне я обнаружил полустертую надпись масляной краской «Да здравствуют наши вожатые!!!». Выведенную кем-то восторженным. По правде сказать, не кем-то, а мною лично. Ну, когда пришла пора уезжать из этого образцово-показательного пионерского рая.

Сей крик души извинялся лишь тем, что я тогда был со всем пылом подростка самозабвенно влюблен в кривоногого вожатого, который учил меня танцевать вальс и так прижимал к себе, что не влюбиться было совершенно невозможно. Хотя делал это он без всякой задней мысли. И без всякой передней тоже, оставаясь равнодушным и ко мне, и к детям вообще (слава богу!) Парень, казавшийся мне тогда мужиком, любил старшую пионервожатую, и мы с ребятами однажды подглядели, как именно он это делал. Эмоций было…

Светлые слезы быстро высохли, я мучительно застыдился и не стал объяснять Ване происхождение бравурной надписи, поскольку он довольно ехидно хмыкнул, усмотрев в ней лишь советскую идеологическую фанатичность.

В лагере был то ли сонный час, то ли пересменка, но люди не попадались. Ваня отстал и пропал в кустах. Вернулся с роскошной чайной розой. Глядя на его важный довольный вид, я подумал вдруг: вот оно, то счастье, о котором мечтают все. Многие так и проводят жизнь, не узнав, что это такое. Когда-нибудь я стану с грустью вспоминать нашу прогулку и эту розу… Роза немедленно и пребольно уколола палец. И как только Ваня умудрился ее сорвать?

Возможно, именно в тот день я окончательно простился с собственным детством, навсегда оставшемся за воротами Артека. Шоколадные коленки у детства были перемазаны зеленкой, вихры торчали из-под бирюзовой пилотки, в кармане была дырка, в сердце – восторг, в головенке – ветер. И оно размахивало нам вслед красным ацетатным галстуком, пока автобус не ушел за поворот…

Мы мчались навстречу судьбе, а детство вернулось в ставший призрачным мир строевых подготовок и скучных идейных митингов, невкусных супов и гомеопатических «водных процедур», сонных подъемов и бессонных отбоев, с жаркими ночными разговорами "об этом" с пацанами… В мир той пронзительной мальчишеской дружбы, которая, конечно же, была первой любовью...

«Я был счастлив там и уже не буду…»

Дни пролетали с катастрофической скоростью. А уж ночи и подавно… Время и вправду странная субстанция, не просто примитивная «цепочка событий». Один и тот же час может показаться кому мгновением, а кому – вечностью...

Я увяз в Ване, как шерстистый носорог в асфальтовом озере. Поначалу внутренне сопротивлялся, мычал, ревел и вырывался. Бодался и рогался. Но потом смирился с участью, и сладкий плен стал доставлять все больше удовольствия. Не хотелось разлучаться ни на миг. Только боязнь навредить парню мешала приходить к пивнарю и смотреть на предмет вожделения украдкой. Уже устоявшийся с годами режим сексуальных «приливов и отливов» кардинально нарушился: я вожделел постоянно. А уж когда дотрагивался хотя бы до руки… Хотелось немедленно увести Ваню подальше от толпы и предаться «пороку и невоздержанности».

Меня интересовало, что ему про меня говорят на работе. Симеиз-то селище маленькое, не скроешься.

– А чё, мне по фигу, – ответил Ваня. И в который раз густо покраснел. Я не отставал.

– Ну, они говорят, ты чё, типа с этими связался?

– А ты?.

– Ну, я сказал, что ты не из этих, что ты просто, ну, это, – нудист…

– Отстали?

– Не поверили… Подкалывают…

– А друганы?

– Звали бухать, с какими-то телками трахаться… Но я уже ваще не хочу…

Сердце щемило от этих слов, и я ощущал что-то похожее на зависть к самому себе…


Глава 14.

Но всему хорошему рано или поздно наступает конец. Назавтра нашей компании надо было собирать манатки и пилить к месту постоянного проживания. Решили всем кагалом сделать отвальную на горе Кошка. Ваня вызвался показать «классное место» и наловить мидий для жарки. Это было что-то новенькое, мидий на гриле никто из нас еще не пробовал.

Поскольку мероприятие должно было проходить в сугубо узком кругу, подруги не стали наводить марафет и мыть сосцы под большое декольте. Пустились в путь распустехами. Тем более что никто, кроме Фимки и меня, бой-френдами так и не обзавелся. По крайней мере такими, чтобы приглашать их на проводы. Тех, кого мы звали «сопутствующими товарами» и «отбой-френдами», решили не беспокоить.

После довольно тяжелого восхождения Иван довел нас до места. Площадка действительно впечатляла. Вид на море был не хуже, чем с Ай-Петри. Но уже не пленял и не радовал. Грусть застила глаза.



Кто может знать при слове «расставанье»

Какая нам разлука предстоит?



Ребята стали жарить шашлыки, Ваня – мидии на жестяном листе. К небесам поднимался божественный запах жареного мяса и совсем не божественная вонь от этих прости-господи-моллюсков. Я бродил вокруг, всеми отгоняемый, поскольку мое кулинарное умение редко шло дальше вареных сосисок и яичницы.

Наконец, яства разложили на Одаркином покрывале, осточертевший портвейн разлили по пластиковым стаканчикам и приступили. Эдита, заболтавшаяся, как всегда, слегка пережарила шашлык. А вот мидии оказались удивительно вкусными. На деликатесного кудесника посыпались комплименты. Особенно старалась Фима, все еще сидящая на диете и мяса не евшая.

Парень смутился, видать, к похвалам совсем не привык. В Симеизе его считали полунищим, и относились пренебрежительно, даже «друганы». Они пользовались его отдельной квартирой для траха и попоек. Без сомнения, тихо негодуя, что такое сокровище досталось несмышленышу. Но Ваня квартиру не сдавал, и денег у него особо не водилось. На его внешность там никто не обращал внимания. Очевидно, вершиной его карьеры должна была стать должность разливальщика пива (и его разбавителя), что уже сулило немалый доход. Вот станешь – и зауважаем! А пока кружки собирай, чмо…



Подвыпив, все расчувствовались. Мотя с Сосулькой затянули «Окрасился месяц багрянцем…», Эдита пыталась подтягивать, но бодливой корове дано не было. Фима отчаянно обнимала горца, периодически лишая его возможности дышать.

Закат был и впрямь прощальный – в полнеба.

Но не только Фиму снедала тоска. Я вдруг заметил, что Ваня как-то нахохлился и застыл с несчастным выражением лица. Вернее, лицо он старался спрятать.

– Э, ты чего? Перестань! Ну, хороший мой, перестань… – Я крепко обнял пацана и стал гладить по плечу. Но Ваня уже уткнулся мне в шею и судорожно вздохнул, совсем как маленький ребенок.

– Вот ты уедешь, а как мне тут жить теперь… Я не о том, я не про здешних… Просто чё-то тоскливо… Там, в Москве, все забудешь…

Сердце заныло... Скорее всего, так оно и произойдет. Не впервой расставаться. Но против воли с языка лились совсем другие слова:

– Ну не переживай, мышонок… Лучше приезжай ко мне в Москву, я живу один, квартира есть, я работаю, и тебе найдем работу. Если что – подучим. Проживем!

В тот момент я свято верил в то, что шептал этому бедному пацану. Ваня поднял на меня покрасневшие глаза:

– Чё, правда? Ты чё, правда зовешь к себе, в Москву? По-честному?

И тут он так меня стиснул, что я понял – не притворяется! Ослепительная улыбка озарила его лицо. Да, стоило врать с три короба!

А ведь сколько я себе клялся не иметь серьезных отношений с приезжающими «покорять Москву». Клялся, несмотря на собственное провинциальное происхождение! Клялся, потому что ни один человек, как правило, не может соперничать с огромной столицей, сулящей столько всего!

Стало смеркаться. Сквозь угар прощания с Симеизом у окружающих забрезжила здравая мысль: а как же мы слезем отсюда пьяные, да еще в темноте? Мы сюда-то еле взобрались. С ужаснувшейся Фимы хмель слетел в считанные секунды. Она подскочила и запричитала, что надо делать пикники в горах с утра!

– Не реви, чучундра, прорвемся! — заявила легконогая Мотя.

– Тебе хорошо, а если я отсюда рухну?

Ребята содрогнулись. Все засуетились, стали собирать остатки пиршества. Особенно старалась Эдита, запасливая, как белкин муж. Путь вниз начался.

Не стану описывать, в каких муках мы доволокли Фиму до относительно пологого склона. Ваня молча спускался, периодически подавая ему руку. Надо сказать, он предугадал этот «исход евреев», и почти не пил. Ипостась «страхоВаня» не заставила себя ждать!

Горец, которому никак не улыбалось погибнуть мучительной смертию под обломками Фимы, благоразумно телепался последним. Заметно было, что и ему страх как не хочется уезжать домой. Жил он, кстати, ни в какой не в Грузии, а в Калуге, где ремонтировал квартиры. И был, по правде сказать, армянин, а вовсе и не грузин. На эту тему мы с ним даже договорились о возможной попытке сотрудничества по приезде в Москву. Я же – дизайнер, мне рабочие бригады нужны.

Интернациональная сущность отношений с Фимой была привлекательней локальных конфликтов и хлипких перемирий с его дражайшей половиной. Жены ведь чаще всего чувствуют, что с «мужиком что-то не так». Вот и в Симеиз горцу удалось выбраться, только наврав супруге, что едет на закупки стройматериалов: какой-то там древесины. Приобрести ему удалось только пару кубометров Фимы...

Только мы подошли к дороге, как Иван вцепился в меня и потащил к себе, едва махнув остальным участникам экстремального альпинизма. Остальные перестали его интересовать окончательно. Нравиться всем без исключения – да это даже и в голову парню не приходило.

Он нашел своего человечка!



И была прощальная ночь. Мммм…

Ваня так раскрепостился, что напозволял себе то, что раньше делать не хотел или стеснялся. Прорвало. В перерывах между ласками он все шептал мне:

– Так чё, ты, это, правда, не врешь? – И снова начинал упоительную борьбу. От которой сладко ныло где-то там…

А я в глубине души боялся, что вот сейчас Ваня меня спросит: «ты меня любишь?» И что отвечать? Нравишься – да! Хочу – невыносимо!! Влюблен – без памяти!!!

Но – любишь…

Серьезно как-то очень… Это ведь совершенно разные состояния души – влюбленность и любовь. Безумство – и умиротворение.

Однако или Ване сакраментальный вопрос не пришел в голову, или мой пыл он принял за любовь без колебаний. Думаю, он и не вникал во все эти тонкости!

Поздним утром мы нежно простились в прихожей. На миг застыли в обнимку в тусклом старом зеркале, счастливо-несчастные…
Ему надо было идти на работу. Да и светиться в нашей компании на станции, где уж точно всем все станет ясно, не стоило. Он старательно записал мои координаты, вплоть до индекса, номера мобильника и даты рождения (элегантно сведенной мною к месяцу и дню)35. Были бы результаты анализов, он бы их тоже переписал!

А вот слез уже не было. Зачем? Ведь скоро увидимся. Я уходил в смятении чувств, не записав ни адреса, ни даже фамилии Вани. Померкшее зеркало на стене осталось с грустью отражать пустую до отчаяния прихожую…

Если честно, я серьезно попытался задуматься о будущем наших отношений. Но он мощно взял на себя всю инициативу. Хотя вероятность того, что парень забудет меня скорее, чем я его, была достаточно велика. Оставалось лишь надеяться на первую любовь. И на притягательность Москвы. Последнее обнадеживало больше. Но и настораживало тоже.

Наш очередной отдых в Симеизе закончился. Далеко не бесславно. Для меня, во всяком случае. Однако я мог только предполагать, что ждет меня в будущем. Ну, поживем – увидим.

На вокзале мы погрузились в вагон, а потом – в воспоминания. Из разрозненных кадров начинал монтироваться некий документальный фильм в стиле ретро. Эти кадры вдруг напомнили мне старую фотографию-открытку, которая хранится у мамы в папке с письмами и моими школьными похвальными грамотами.

Открытка коричнево-бежевая, по-моему, это называется «сепия». Кустарно раскрашенная розовым и голубым. Когда-то модны были такие вот открытки. Там на фоне крымского пейзажа девушка игриво и лучезарно улыбается под надписью «Люби меня как я тебя».

Универсальная формула счастья…



И я тоже скоро начну раскрашивать свои воспоминания, и чем дальше, тем ярче они будут становиться, обрастая все новыми невероятными подробностями. В утешение себе и на зависть подругам.

Там, под старомодной надписью «Люби меня, как я тебя» замрет ослепительно красивый серьезный Ваня, которого я, скорее всего, больше никогда не увижу.

Колеса завели свою привычную песню. Впереди ждала Москва, с ее суетой и рутиной. Оказалось, что этого уже не хватает. Воспоминания о Симеизе начинали уходить на второй план, как и подобает приличным воспоминаниям. Неприличные обычно уходить не торопятся.

Так мы и ехали. Пили припасенный вкусный мускат, в Москве такой – редкость. Вели легкий треп, острили помаленьку. Друзья добродушно подкалывали меня по поводу негаданного Вани, Фиму – по поводу пылкого «батоно». Придется-де ей теперь креститься в грузинской церкви. Фима с автокефальным достоинством объясняла агностикам, что не в грузинской, а в армянской, которая гораздо старше и почтеннее: она и тут желала получить только самое лучшее и выдержанное.

А что, все в прошлом, ни делить никого не надо, ни переживать. Отдохнули. Развеялись. Пора влачить привычное существование. Когда думаешь о том, что не меняется изо дня в день, жизнь представляется долгой-предолгой, и это, как ни странно, не приносит жгучей радости. Конечно, до тех пор, пока ты не наберешься мужества все изменить. Похоже, я уже был готов к такому подвигу.



Ребята стали терять очертания и колорит симеизных див. Гранд-оторвы потихоньку превращались кто в бухгалтера, кто в риэлтора, кто в дизайнера…

И на «ла» обращались друг к другу все реже.

Фима, он же Ефим Александрович, сидел в уголке купе и черкал что-то в ежедневнике. Временами он подымал очи горе и вздыхал. Его возвращение в Москву было самым безрадостным: ничего, кроме работы на собственной фирме, оно не сулило. Личная жизнь Фимы целиком осталась в Симеизе. Вряд ли женатый батоно приедет к нему жить. Ага, с Фиминой мамой и кокер-спаниелем. Даже и в гости не приедет.

Грустный Витька Матальский, он же Матильда, залег на верхней полке с так и не открытым во время отдыха детективом. Старался отвлечься от факта, что в этот раз никакого «кровавого романа» у него в Крыму не случилось, подруг любопытных – и тех не потешишь душераздирающими подробностями.

Даже обладающий стальными нервами Сосулька, он же Виталик Дорошин смотрел в окно остановившимся взором и думал о чем-то своем. Наверное, о нелегкой доле администратора знаменитой эстрадной звезды и о том, на какие гастроли скоро придется тащиться. А это уже не беспечный отдых в кругу друзей, там не увидишь ничего, кроме отелей и надоевших одинаковых концертов. Сплошная нервотрепка и «звездные» закидоны.

И только Зина пребывала в обычной культуртрегерской активности, граничащей с хулиганством.

Эдита полетела самолетом, сославшись на какие-то важные дела. Знаем мы эти дела – нетленная рукопись бессмертного порнорассказа про Гарри Поттера. «Волшебная палочка и магическая дырочка».

Мне, кстати, не сразу на ум приходят их настоящие имена. Пусть под прозвищами и живут дальше.

Я вышел в тамбур, курил там одну за одной, смотрел на плывущие мимо дали. Вспоминал. Опять нахлынули стихи.



Был вечер расставания. Домой

Брели мы, взявшись за руки. Смеркалось,

Густел прозрачный воздух, как смола,

И облака янтарные пылали.

Как странно наблюдать издалека,

Из тьмы холодной – этот вечер теплый.

Рассматривать, как снимок пожелтевший,

Как маленький кусочек янтаря,

Где мы, две ископаемых зверушки,

Застыли, взявшись за руки, навек.



И снова было непонятно, как жить дальше. Но одиночество больше не казалось проклятием и наказанием.



Одиночество стало благодатной тенью, укрывающей меня от палящих лучей счастья…

Жить теперь очень даже хотелось!

Тем более, что в кармане шорт я, собирая вещи, с нежностью обнаружил нехитрые координаты Вани. Написанные на клочке бумаги каллиграфическим почерком.

---------------------------------------
Примечания.
---------------------------------------

1 Вот специально в словарь полезла: «стилобатный» – имеющий отношение к основанию какого-либо сооружения». От сооружения слышу! (примеч. Фимы)

2 Но-но, только без пошлости! (примеч. Фимы)

3 Это что, по-татарски «кафе-шантан»? (прим. Фимы, темной в вопросах языкознания)

4 Говорят, там до сих пор встречаются приличные люди! (примеч. Фимы в образе Музы)

5 Антикоммунизм-то свой уйми! Пошла все валить на большевиков! Землетрясение разрушило. (примеч. Фимы, любящей справедливость)

6 Может, «У Германтов» все-таки?! (прим. ошеломленной Фимы)

7 Это она про Веру Фигнер, что ли? Хорошо, что до Веры Засулич не дочиталась! (прим. Фимы, усмотревшей тут широкое поле деятельности для непристойных намеков)

8 Бездонная бочка, которую в Аиде наполняли дочери царя Даная, убившие своих мужей (миф.)

9 Мизер – положение в преферансе, когда игрок обязуется не брать ни одной взятки

10 Подлый копмьютер либо плохо учил биологию, либо просто сволочь, но он подчеркивает красным оба варианта.

11 Знаменитая актриса-мхатовка, предварявшая и заключавшая многие фильмы-сказки.

12 Кроткия сердцем иператрица Елисавета Петровна славилась красотой полных плеч. Любила вступать в неформальные отношения с видными представителями народа, которых время от времени производила в графы да бароны. Фима тоже обожает народ, но общение с ним обычно начинается совместным распитием горячительных напитков, а заканчивается распусканием рук и получением в глаз.

13 Если честно, мне в этом месте всегда мерещится что-то вроде манекенного торса с культями, выставленного на витрине модного бутика.

14 Григорьевна? Полно, да хохлушка ли она? (прим. национально-освободительной Фимы)

15 Погибшая фреска Леонардо да Винчи «Битва за знамя», от которой осталась лишь копия наброска на картоне - олицетворение отчаянной борьбы.

16 Картина фр. художника-классициста Никола Пуссена – олицетворение гармонии и умиротворения.

17 Без выпивки Матильда не даст даже самое сокровенное! (примеч. обгоревшей и потому необъективной Фимы)

18Скажи, Кузя, а в твоей душе мелочная буфетчица не притаилась? (примеч. Фимы, на сей раз вполне объективное)

19 Да какая там эмансипе! Синий чулок! Настоящая эмансипе не о литературе бы разговор завела, а об анальном сексе и фелляции. (примеч. Фимы, не забывшей своего унижения)

20 Петтинг – предварительные ласки. Тот, кто придумал это слово, очевидно, предварительно ласкал какого-то Петю.

21 Никогда не мог понять изощренного садизма Шарля Перро, заставившего бедную замордованную девочку танцевать на балу в граненых стаканах. Но это еще что в сравнении с такими корифеями детской литературы, как братья Грим! У них отрубленные головы летят во все стороны. Да материалы Нюрнбергского процесса – просто журнал «Мурзилка» рядом с их «сказками»! Впрочем, я слыхал, что садо-мазо-туфельки были изобретены нерадивым переводчиком, а Перро придумал ортопедические меховые тапочки.

22 Персонаж прелестной сказки А. Волкова «Волшебник Изумрудного города». Злая колдунья, не любившая мыться.

23 Солипсизм – крайняя форма субъективного идеализма, признающая несомненной реальностью только сознающего субъекта и объявляющая все остальное существующим лишь в его воображении. Короче говоря. Мотя, видать, закапризничала и сочла горца неподобающим вариантом. Понятное дело, он стал «существующим лишь в сознании»! Но, скорее всего, наша красавица просто нажралась и отрубилась. А Фима к тому времени очухалась и сочла мужика существующим не только в сознании…

24 Аркадия – область в Древней Греции, где жили со своими животными счастливые свинопасы.

25 Голконда – древнее королевство, полное сказочных богатств.

26 Не устаю поражаться представлениям компьютера о русском языке. «Голконда» ему неизвестна, а вот «бур-козел» знаком досконально, его он красным не подчеркивает! По-моему, у этой маленькой электронной гадины было блатное прошлое. И вообще, если бы я следовал всем его деятельным советам, история нашей поездки в Симеиз превратилась бы в годовой отчет малобюджетной организации.

27 Гарпии – мифические полуженщины-полуптицы, вечно голодные, как Зинка.

28 Бла-бла-бла-бла… (прим. Фимы)

29 Очищение (греч.). Не путать с мытьем под душем до и после.

30 Замечание Фаины Раневской о собрании творческого коллектива театра им. Моссовета.

31 Ага, – браком! (примеч. насмешливой Фимы)

32 Хулио Кортасар – аргентинский писатель, автор романа «Выигрыши». И как только советская цензура его пропустила в свое время?!

33 Вежливое обращение к мужчине в Грузии.

34 Инцест – явление справедливо осуждаемое, хотя и ставшее отдельной темой в мифологии и эротической литературе. Как сказал замечательно остроумный дирижер Томас Бичем: «В жизни нужно испробовать все, кроме инцеста и народных танцев».

35 Ну да, знаем мы эти «я родилась 27 июля, но выгляжу значительно моложе»! (примеч. паскуды Фимы, которая на два года старше меня)


28 май 2018, 22:13
Профиль Cпасибо сказано
[Куратор]
[Куратор]
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 05 июн 2016, 19:52
Сообщений: 2830
Откуда: Петербург
Пол: Мужской
Сообщение Re: Люби меня как я тебя. Часть первая.
РубЕль :-D

Рассказ классный, я вспомнил середину нулевых, когда читал повествования в таком стиле у Погонщика и Тиля Тобольского. :)

Часть первая сказано в заголовке. А продолжение есть? И предыстории этой встречи у главного героя? Кто автор, ты Сергей Греков?

_________________
Жизнь - игра. Так сыграем красиво!


01 июн 2018, 14:25
Профиль Cпасибо сказаноWWW
Бывалый
Бывалый
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 21 апр 2018, 15:24
Сообщений: 63
Пол: Мужской
Очков репутации: 1

Добавить очки репутацииУменьшить очки репутации
Сообщение Re: Люби меня как я тебя. Часть первая.
Разумеется, автор я, Сергей Греков)
Да, есть продолжение, скоро вывешу и вторую и третью части)


03 июн 2018, 14:22
Профиль Cпасибо сказано
[Куратор]
[Куратор]
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 05 июн 2016, 19:52
Сообщений: 2830
Откуда: Петербург
Пол: Мужской
Сообщение Re: Люби меня как я тебя. Часть первая.
Ок. Я создал отдельный раздел под твоё творчество.
http://www.gaylife.su/viewforum.php?f=81 :19:

Вторую часть уже увидел, завтра с работы почитаю. :)

_________________
Жизнь - игра. Так сыграем красиво!


06 июн 2018, 08:27
Профиль Cпасибо сказаноWWW
[Куратор]
[Куратор]
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 05 июн 2016, 19:52
Сообщений: 2830
Откуда: Петербург
Пол: Мужской
Сообщение Re: Люби меня как я тебя. Часть первая.
Картинка (парень) раздела (на гл.странице) если не устраивает пришли свою, я отредактирую поменяю. Главное чтобы было видно лицо, если в полный рост не разглядеть будет.

_________________
Жизнь - игра. Так сыграем красиво!


06 июн 2018, 08:30
Профиль Cпасибо сказаноWWW
За это сообщение пользователю Mar-Avreli "Спасибо" сказали:
Сергей Греков
Бывалый
Бывалый
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 21 апр 2018, 15:24
Сообщений: 63
Пол: Мужской
Очков репутации: 1

Добавить очки репутацииУменьшить очки репутации
Сообщение Re: Люби меня как я тебя. Часть первая.
Спасибо за предоставление мне отдельной площадки!)) Чувствую себя владетельной принцессой!))
Прости, не совсем понял, о какой картинке идет речь! О моей мордочке?)


06 июн 2018, 08:56
Профиль Cпасибо сказано
[Куратор]
[Куратор]
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 05 июн 2016, 19:52
Сообщений: 2830
Откуда: Петербург
Пол: Мужской
Сообщение Re: Люби меня как я тебя. Часть первая.
Сергей Греков вот об этой :8:

Изображение

_________________
Жизнь - игра. Так сыграем красиво!


06 июн 2018, 11:32
Профиль Cпасибо сказаноWWW
Бывалый
Бывалый
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 21 апр 2018, 15:24
Сообщений: 63
Пол: Мужской
Очков репутации: 1

Добавить очки репутацииУменьшить очки репутации
Сообщение Re: Люби меня как я тебя. Часть первая.
Не, если сложилась такая традиция -- всем аватарки мифологические раздавать, то пусть эта будет))
Но в принципе, я бы с большим удовольствием увидел бы там свою фотку, ну вот как здесь, да просто эту же.))
"Страна должна знать своих героев"!!))


06 июн 2018, 14:58
Профиль Cпасибо сказано
[Куратор]
[Куратор]
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 05 июн 2016, 19:52
Сообщений: 2830
Откуда: Петербург
Пол: Мужской
Сообщение Re: Люби меня как я тебя. Часть первая.
Сергей Греков ок, не вопрос. :)

Изображение

Фотография на аватарке твоя? Ракурс необычный, но сама по себе мою аватарку напоминает, причём у меня частично внешнее сходство есть...

_________________
Жизнь - игра. Так сыграем красиво!


06 июн 2018, 15:41
Профиль Cпасибо сказаноWWW
За это сообщение пользователю Mar-Avreli "Спасибо" сказали:
Сергей Греков
Бывалый
Бывалый
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 21 апр 2018, 15:24
Сообщений: 63
Пол: Мужской
Очков репутации: 1

Добавить очки репутацииУменьшить очки репутации
Сообщение Re: Люби меня как я тебя. Часть первая.
Фотка моя, да)) Я отношусь к вымирающему типу людей: у меня все -- мое подлинное: и тексты, и фотки, и пол и даже возраст!))
Но против разнообразных выдумок и фантазий других ничего не имею, у всех есть на это полное право!)


06 июн 2018, 15:51
Профиль Cпасибо сказано
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 24 ]  На страницу 1, 2, 3  След.

Часовой пояс: UTC + 3 часа



Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Найти:
Перейти:  
Рейтинг@Mail.ru
ГЕЙ ФОРУМ GAY LIFE - общение и знакомства на гей сайте, гей новости, гей библиотека, рассказы и истории геев, гейлайф, гей видео фильмы клипы и развлечения